Художник и небо

Мы сидели на самом краешке одной из Петербургских крыш, наслаждаясь едва прохладным воздухом и заходящим за горизонт солнцем. Последний закат этого лета. Дальше — взрослая пора. Антон закурил, глядя с высоты здания на сонный город. — Так тяжело прощаться с этим. — Шастун глядел на мерцающий огонь фонаря внизу, смахивая пепел с сигареты. — С «этим»? — Я не понял, хмуря брови и переспрашивая. — Ты сейчас прыгать собрался? Университет — не повод для суицида. До первой сессии, но всё же. Шастун хохотнул, отрицательно покачав головой. — Мы больше не дети. Но еще и не тучные взрослые дядьки, думающие о том, как дожить до следующей зарплаты, имея в кармане лишь сто рублей. — Он грустно усмехнулся, потушив окурок о кирпичный выступ, измазав его в саже. — Кем мы будем? — Шастун взял меня за руку, положив голову на моё плечо. От него как всегда пахло табаком и хвойной туалетной водой. — Кем ты видишь себя через пять лет? — Шёпотом, опаляя жаром дыхания мою шею. — Как минимум, мы с тобой окончим университет дизайна. Вместе. — Я помахал нашими соединенными руками перед его лицом. — А дальше как пойдет. Зачем об этом думать сейчас? — Я оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на его макушке. Он потёрся об мою шею носом, словно кошка, жаждущая ласки. Мы сидели в тишине, наблюдая за тем, как небо окрашивается в нежно-розовый цвет, и сквозь облака, что были похожи на сладкую вату, пробивались последние солнечные лучи. Еще чуть-чуть, и солнце зайдёт полностью, оставив город в сумерках. — Знаешь, — Антон вдруг разрушил тишину, поднимая голову с моего плеча, и оборачиваясь на меня. — в узких кругах говорят, что каждый раз, когда умирает художник, Бог даёт ему раскрасить небо на прощание. Кажется, сегодня умер один творец. — Он тепло улыбнулся, но взгляд его был полон доброй грусти. — Как думаешь, после нашей смерти нам дадут раскрасить небо? — Хватит хандрить. — Я щёлкнул его по кончику носа, тут же оставляя там поцелуй. — Рано нам ещё о смерти задумываться. Да и к тому же, ты разве веришь в Бога? Он покачал головой, и прищурился, глядя мне в глаза. Установился зрительный контакт. Тёплый взгляд родных зелёных глаз, и вечно горящий в них огонь, заставил покрыться мурашками. Он невероятно красив. Словно Афродита решила спуститься с Олимпа, заставляя людей идти на грех. Антон — красота. Антон — похоть. Антон — любовь. И спорить с этим бесполезно. Закатные лучи ласкали лицо Шастуна, и он забавно морщил нос от солнца, которое уже не так слепит, а солнечные зайчики играли в его русых непослушных волосах. Он тепло улыбнулся, заключая меня в нежный поцелуй. Лето прощалось с нами, напоследок сверкнув последним лучом зашедшего за горизонт солнца.

***

Мы были знакомы с самого первого класса. Когда мамы, некогда работавшие вместе, заболтались на линейке, забыв про нас, мы завели диалог о новом фильме про Человека-паука, мгновенно найдя общий язык. А через девять лет, сдав первые экзамены, лежали на мокрой траве после грозы, не веря, что время так быстро пролетело. Антон тогда что-то вспомнил со школьных годов и захотел рассказать мне, но вместо этого поцеловал. Невесомо, едва касаясь моих губ, боялся, что я оттолкну. А я притянул его крепче, заваливая на траву, и нависая сверху. С тех пор мы стали парой, хотя никогда не говорили об этом вслух. Не было никакого официального предложения, мы просто перешли на новый уровень. В десятом классе, после соединения параллельных классов, везде сидели вместе, пряча под партой руки, переплетенные в замок. А после уроков делали домашнее задание вместе, сидя у меня дома, пока родители были на работе. По крайней мере, туда мы приходили, задаваясь именно этой целью, но всё плавно перерастало во что-то большее, нежели поцелуи украдкой в школе. Мы с Антоном всегда тянулись в творчество. Он всегда любил художество, рисовав пейзажи с самых ранних лет. А теперь, набив руку, пишет мои портреты. Я удивлялся его навыку и умению расти в этой сфере, хотя сам рисовал не хуже. Меня всегда больше привлекало кино и театральное искусство, но родители точно дали мне понять, что добро они на это не дадут, и поэтому я продолжал развиваться в художественной сфере, как и Антон. На самом деле, я никогда даже не думал, что все наши шутки по поводу того, что мы поступим в один университет окажутся реальностью, но теперь не думал и слова против сказать. В конце десятого класса мы съехались, и наши мамы до сих пор думают, что мы просто лучшие друзья. Пускай будет так, мы пока не спешили огорошить их этой новостью. Наши друзья долго запугивали нас ужасами бытовухи, но нас эта кара так и не настигла. В наших отношениях как и царила полная гармония, так и царит.

***

Это была предновогодняя сессия третьего курса. Мы носились сломя голову, сдавая долги и готовясь к грядущим экзаменам, каким-то образом успевая совмещать это всё еще и с нашими отношениями. Оставались последние экзамены, а после наступали каникулы, и мы наконец смогли бы расслабиться и выдохнуть спокойно. Осталось чуть-чуть перетерпеть, но не опускать руки, ибо на наши бюджетные места очень много спроса. Очередная бессонная ночь, обломки грифеля от карандаша, куча пустых банок от энергетиков и сквозняк, продувающий спины. Точнее, спину Шастуна, сидевшего на полу. — Антон, ты либо закрой окно, либо встань с пола, иначе тебя продует и никакой тебе новогодней сказки. — Я не выдержал, отрываясь от работы, и кидая на молодого человека заботливый взгляд. — Поверь, Арс, мы поедем в Великий Устюг в любом случае, даже если я буду лежать при смерти. — Тот скривился от каких-то своих мыслей, но с пола все же встал, закутавшись в плед, и подбираясь ко мне под бок. — Так что твои угрозы на мне не работают. — То-то мне хочется ехать с сопливыми. — Я вздохнул, отрываясь от графического рисунка, который нужно было срочно сделать. — Устал? Антон взглянул на меня. Тёмные круги под глазами, растрепанные волосы и покусанные от стресса губы говорили мне о том, что вопрос можно было и не задавать. Но Шастун отрицательно помотал головой, закидывая свои длинные ноги на мои. — Нет. Я заебался. — Русоволосый сделал акцент на первом слоге, устало потирая ладонями лицо. — Помнишь, ты говорил, что университет — не повод для суицида? Так вот, повод. — Я говорил, что до первой сессии. — Я потрепал его по голове, улыбаясь. — Остались последние рывки, не нуди. Но глядя на такого уставшего Антона, хотелось просто взять его в охапку, повалить на кровать, и какое-то время позволить себе ничего не делать, просто отдыхая от учебной рутины. Я понимал, что и сам выгляжу не лучше, но парень вызывал во мне жалости куда больше, чем мои истощенные нервы. — Не нудю. — Тот показал мне язык. — Просто до сих пор не понимаю, как мы доучились до третьего курса. — Это, Антоша, моя ответственность за наши с тобой бюджетные места, ради которых мы рвали жопу три с половиной года назад. — Ну вот, теперь ты нудишь. — Он закатил глаза, деланно вздыхая. — У меня тоже ответственность есть, так-то. — Шастун произнёс последнюю фразу обиженным тоном, за что получил тычок в бок, от которого он резко подпрыгнул, ударяясь коленями об стол. — Ты дурак? — Он смерил меня куда более обиженным взглядом, чем раннее. Я, оставив Антона без ответа, просто поцеловал его, крепко прижимая к себе. Тот перебрался полностью на меня, удобно примостившись на моих коленях, и его холодные ладони пробрались под футболку, заставляя покрываться мурашками от касаний, поглаживающих торс. Я резко отодвинул стул, с лёгкостью хватая Антона под ягодицы, и неся в постель. — Если из-за тебя меня отчислят за несданные долги, то я тебя закусаю, понял? — Собственный голос с хрипотцой отразился от стен, ударив по ушам. Я вновь поцеловал Антона, который таял в моих руках, как мороженое на летнем солнце. Ночь обещает быть интересной, если помнить про то, что ни Шастун, ни я не доделали свои работы.

***

Антон носился по квартире с оголенным торсом, находясь в полной панике по поводу предстоящей сдачи диплома. — Твою мать, твою мать, твою мать! — Он что-то лихорадочно искал на полках и на полу, постоянно поглядывая на часы. — Блять, да где она?! Истеричный вскрик заставил меня прыснуть, и Шастун зло зыркнул на меня. Я поднял руки вверх, мол, сдаюсь, только не трогай меня. — Что ты опять потерял, растяпа? — Я уже давно был готов и ждал только Антона, который никак не мог собраться, поэтому сидел на полу, глядя на парня снизу-вверх. — Флешку. — Он упал на колени, заглядывая под диван. — Ты её не видел? — Он повернулся ко мне, чихнув от изобилия пыли, что находилась за завесой нашего спального места. — Ты идиот, в курсе? — Он непонимающе нахмурил брови, покусывая от стресса губу. — Ты сам накануне попросил меня её убрать в рюкзак, чтобы ты потом не носился по всему дому в её поисках. Он хлопнул себя по лбу, поднимаясь с пола, украдкой целуя меня в щёку. — Какой же я все-таки умный. — Я закатил глаза, и Антон принялся искать по дому уже не флешку, а свою рубашку. Сегодня последний день. Мы защищаем дипломы, а после нам выдают аттестаты. Те пять лет, которые некогда казались такой страшной цифрой, от которой веяло неизвестностью, прошли по щелчку пальцев. Мы даже оглянуться не успели, а уже практически получили высшее образование. А вот теперь можно загоняться по поводу того, что мы совсем скоро станем теми тучными дядьками, не знающие как дожить до следующей зарплаты и имея в кармане сто рублей, или можно еще чуть-чуть подождать? Но, как ни странно, Антон ни капельки не унывал, и поэтому нюни распускал я. Шастун носился себе по дому в поисках вещей, которые сам же и раскидывал, и вполне себе счастлив. Никаких забот, переживаний и прочего. Мне бы такой уровень оптимизма. Шастун наконец вернулся в комнату, полностью собранный и сияющий. — Ну что, выходим? — Он схватил меня за руку, потянув на себя, тем самым помогая подняться. — Давай-давай, мы и так почти опаздываем.

***

Защита прошла успешно. А теперь я стою, держа в руках красный диплом, рядом с Антоном, у которого точно такого же цвета корочка о законченном обучении. Он ослепительно улыбается, а я, натянув дежурную улыбку, смотрю прямо в объектив. Рядом зашумели теперь уже бывшие одногруппники, подкидывая аттестаты вверх, и все подхватили этот жест. Но, не смотря на всю идиллию, мне почему-то было очень беспокойно. Я не находил себе места, постоянно вертел головой в поисках Антона, который был совсем рядом, и украдкой сжимал его предплечье. Тот заметил моё состояние, кидая на меня обеспокоенный взгляд. — Что произошло? — Он наклоняется к моему уху совсем неожиданно, и я вдруг вздрагиваю, мотнув головой. Шастун сильнее нахмурился, сжимая мою руку крепко-крепко, и ему совсем плевать на пялящихся одногруппников. Теперь их мнение ничего не значит, и поэтому скрываться нет смысла. — Давай домой поедем? Я кивнул. Нарастающее чувство тревоги так и не покидало меня, сдавливая грудь в незримые тиски, и перекрывая воздух.

***

Как оказалось, я просто перенервничал перед важным событием и схлопотал себе паническую атаку. Шастун отпоил меня зелёным чаем, и мы вместе смотрели какую-то комедию, идущую по телевизору, как вдруг разделась телефонная трель. Антон нахмурился и, мигом схватив телефон, отошёл поговорить в другую комнату, дабы ему не мешал телевизор. Чувство тревоги окончательно прошло, и я было вздохнул полной грудью, как в комнату вернулся Антон. Сердце защемило, когда я взглянул на него. Весь исхудавший, став еще более костлявым, с тёмными синяками под глазами, а теперь еще и потерянный. Нет, я не шучу. Взгляд пустой, в озорных зелёных глазах потухли все огни, на замену им пришла потерянность и слезы, скопившиеся в уголках век, а губы дрогнули в кривой полуулыбке. По началу я все списывал на стресс от защиты диплома и экзаменов, но теперь явно понял, что что-то не так. Парень мучался от головных болей, сильно похудел за последний год, но списывал все на стресс и количество дедлайнов. — Тош? — Я нахмурился, приподнимаясь на кровати. Тот поднял на меня взгляд, от которого меня мигом бросило в дрожь. Такой разбитый и болезненный, что у меня в зобу сперло. — Все хорошо? Он нервно теребил кольца на пальцах, с минуту собираясь с духом, оставляя меня в пугающем неведении. Под ложечкой уныло засосало, и я ясно понимал, что весть будет плохая. — Мне остался месяц. — Родной голос под конец дрогнул, и по щекам Антона градом посыпались слёзы. — Представляешь? Жизнь только началась, а у меня онкология. Неоперабельная. В комнате повисла тишина, если не брать в счёт работающий телевизор. У меня внутри что-то оборвалось, рухнуло, разрушилось. Те города, которые строил во мне Антон, загорелись, а в нос, кажется, даже ударил запах дыма. — Ты шутишь? — Голос дрожал, став настолько высоким, что я не узнал сам себя. Шастун поднял на меня сожалеющий взгляд и отрицательно помотал головой. Я вскочил с дивана, прижимая парня к себе. Настолько крепко, что услышал рваный вздох. Безостановочно гладил его по спине, не зная, как успокоить, ибо во мне уже сгорели все города. Я чувствовал только тупую боль, что разрасталась где-то внутри грудной клетки, а после разливаясь по всему телу. В горле стоял ком, царапавший горло. Антона било мелкой дрожью. Что скрывать? Я и сам дрожал, дав волю эмоциям. Я не помнил, что было в промежутке между этими событиями, но очнулся я в объятиях заплаканного Антона, который уснул. Я прислушался к его мерному дыханию, боясь ничего не услышать. Я лёг на его грудь, оставляя на серой футболке каплю, рухнувшую с моих щёк. Внутри пусто, лишь грудную клетку сжимала та мысль, что мы могли бы исправить всё, если бы узнали чуть раньше. Четвёртая стадия. Рак мозга. Как приговор. Судьба показала мне насколько я ничтожен по сравнению с ней. Как ничтожна человеческая жизнь, как хрупка. Я не представляю, что чувствовал Антон. Мой мальчик. Мой бедный мальчик. Постоянные головные боли, от которых не спасают ни обезболивающие таблетки, ни сон. Более того, голова наиболее сильно болит именно после ночного сна, и только через несколько часов боль становится чуть менее мучительной. Тошнота, двоение в глазах, фотопсии. Даже подумать страшно. Почему он так долго молчал? Я бы нашёл средства, мы бы оплатили лечение, если бы только он забеспокоился раньше… Антон во сне обнял меня, прижимая к себе так крепко, что дышать стало трудно. Я лишь удобнее устроился на его груди, пытаясь втянуть глубже такой родной запах. Лишь бы запомнить его навсегда.

***

Последние дни Антон ничего не ел, не пил, даже разговоры сократил до минимума, потому что боль была адская. Кашлял кровью, слизью, задыхался и тихо скулил от всех мук, что на него навалились. Тоша похудел килограмм на семь, и от этого уже было страшно, ибо он и так был худым. Я сидел на кровати, держа его за руку, но совершенно не знал, как ему помочь. Вчера приходила его мама, заливаясь рыданиями у его кровати. Тот гладил её по макушке ослабшими руками и шептал что-то успокаивающее. Я не представлял, что чувствует она, если внутри меня до сих пор повсюду тлели пожары, и глухая боль не прекращалась ни на секунду. Майя хорошо держалась, на работу ходила с улыбкой, никому не рассказывая о произошедшем, давая слабину лишь дома. Как и вчера. Хоть я и сидел на кухне, стараясь не мешать их прощанию, ибо знал, что счёт идёт не на дни, а на минуты, но всё равно слышал всхлипы и ласковый шёпот Антона. Антон невероятно хорошо держался, что каждый раз убивало меня, доводя до слёз. Смеялся с моих глупых попыток его развеселить, каждое утро оставлял сообщение в мессенджерах, что любит меня, ночами забирался ко мне под одеяло, обвивая худыми конечностями, а днём вытирал дрожащими руками мои слёзы. Сегодня с самого утра громыхала гроза, и Шастун сильнее жмурился от раскатов грома, что били его по ушам, принося невыносимую боль. — Арс. — Шёпотом. Громче говорить не может — голова будет раскалываться. — Что такое? — Я крепче схватил его руку, и Шастун ответил замученной, уставшей улыбкой. — Обними меня. — Тот закашлялся, начав задыхаться, но каким-то образом себя остановил. Я аккуратно приподнял его с кровати, обхватывая худое тело в кольцо своих рук. Антон уткнулся острым подбородком в моё плечо. Я почувствовал, что тёплая слеза упала на кожу. — Я тебя люблю, Арс. Ты даже не представляешь насколько. — Он всхлипнул, прижимая меня к себе крепче. — Я тебя тоже. — Сил спорить не нашлось. Антон лишь зарылся лицом в мою шею, а я чувствовал, как его слёзы капают на моё плечо, скатывая вниз по спине, щекотя кожу. — Я тебя тоже. — Вновь повторил, боясь, что Антон не услышит.

***

Моя любовь умерла у меня на руках, в моих объятиях. Он прощался, шептал, что безумно меня любит и давился слезами, я сильнее прижимал исхудалое и утомленное тело крепче к себе. Я надрывался, дрожащим голосом без конца повторял, что это всего лишь кошмар и что всё у нас будет хорошо. Но исхудалый, бледный, с синяками на глазах юноша умер с улыбкой на лице. Я не помню, как позвонил Майе и в скорую, сообщая о его смерти. Не помню, как вышел на балкон, подкуривая сигареты Антона, который тот оставлял на чёрный день. Помню лишь то, как взглянул на небо, с которого рассосались грозовые тучи и глядел на закат. — Знаешь, — Антон вдруг разрушил тишину, поднимая голову с моего плеча, и оборачиваясь на меня. — в узких кругах говорят, что каждый раз, когда умирает художник, Бог даёт ему раскрасить небо на прощание. Кажется, сегодня умер один творец. — Он тепло улыбнулся, но взгляд его был полон доброй грусти. — Как думаешь, после нашей смерти нам дадут раскрасить небо? Небо окрасилось в твои любимые цвета. Персиковый, розовый, фиолетовый и красный всегда хорошо сочетались на твоих рисунках, а на небе — тем более. Мне показалось, что я увидел твою лукавую улыбку с небосвода, который ты сегодня использовал как холст.