Фрагменты

      Москва утопала в снежных мехах. Днём расчищенные дороги и шоссе обхватывали город чёрными лентами, низкое небо гладило верхушки высоток. Ночью облака отражали золотой свет улиц, и снег лепил безнаказанно, тщательно, словно любовник, покрывающий кожу остывающими поцелуями. То и дело ветер подхватывал снежинки и кружил их маленьким вихрем, дразня, призывая из уюта квартиры выбраться наружу. Но цветам на подоконнике не было дела до ветра. Cочные листья отвернулись от созерцания зимы; их источник тепла и света находился внутри комнаты.       Тяжесть халата приятно давила Марье на плечи. Он не повторял контуров тела и походил на доспех, но потому и нравился. Перекинув волосы на одно плечо, она принялась медленно прочёсывать их, за неимением под рукой гребня, пальцами.       Посмотрев в окно, Марья снова углубилась в распечатки с графиками, на которых чужой рукой были обведены пики, прочерчены прямые линии и оставлены комментарии.       Из спальни выглянул слегка помятый, босой Петя. Видимо, забеспокоился, проснувшись совсем один во взбитых облаках их постели. Он рассеянно надевал джемпер поверх незастёгнутой рубашки. Марья услышала его тихий вздох и отвлеклась от бумаг.       — Иди сюда.       Он покорно подошёл. Марья застегнула каждую пуговицу и расправила джемпер. Её пальцы устремились к торчавшим уголкам воротника.       — Отчего загрустил?       — Я? — он спохватился и стушевался, напустив на себя лениво-скучающий вид. — Ни в коем случае. Просто задумался.       Марья улыбнулась, потянула за уголки вниз, и Петино лицо оказалось напротив. Поцелуй был тихим и даже нежным, но она вложила в него немножко своей волшебной энергии.       Петя чуть оживился.       — Всё ещё грустишь? — улыбнулась Марья, зная, что это не так.       — Не грущу. Но возмущаюсь, что вы, Марья Юрьевна, изволите работать в столь поздний час.       Посмотрев на время, Марья парировала:       — С другой стороны, час весьма ранний.       Невский опустился рядом с её стулом на колено и поцеловал, как бы отвечая на её вековую нежность молодой неистовостью. Холодные пальцы порывисто скользнули по затылку и под тяжёлый халат; мышцы приятно заныли, предвкушая более смелые Петины движения, возвращение в мягкий шелест простыней, меж которыми затаилось одно на двоих дыхание… Возиться с бумажками в такой час, да ещё в его присутствии? Она давала себе слово: когда он гостит, всё внимание — его. Что, в самом деле, на неё нашло?..       Но Марья сумела отделить собственные мысли от навязанных и мягко отстранилась. Морок спал. Петя всё лучше овладевал своими силами, столь непростыми и опасными, и она давно была к этому готова. Было лишь не ясно, осознавал ли Петя?.. Он кротко поцеловал обнажившееся под его напором плечо и оправил сбившийся халат.       Нужно было переключить его внимание.       Бросив взгляд на графики, она ухватила один листок из вороха.       — Утром я должна объяснить ребятам новую стратегию. Видишь эти пики? Мы сперва думали — коррекции, но на большом масштабе заметно, — она взяла другой график, — что это как бы долгий нисходящий тренд.       — Разве это плохо?       — Само по себе нет. Но эти графики показывают состояние мировой экономики, на которую влияют самые разные события и новости. Они не соответствуют моим ожиданиям, и притом существенно. Такое ощущение, что кто-то перестал держать руку на пульсе, контролировать с той стороны… Понимаешь?       — Не вполне, — признался Петя, но заинтересованно нахмурился, потерев переносицу.       — Дальше начинается мистика. Звоню Темсону — его нет ни дома, ни в офисе. Каждый день, круглые сутки. Хадсон тоже ломает голову, но нас двоих или наших друзей на Востоке не хватает для биржевого вальса — нужны европейцы. А без Лондона на эту тему не хотят разговаривать Милан и Мадрид. Я звонила даже Патрису, но и он не ответил. Строго говоря, это и не по его части, но он всегда быстро находит мне нужных людей…       — Я мог бы попросить Адама. Амстердам ведь тоже участник биржи.       — Знаю. И я могу его попросить. Но проблема даже не в этом. Де Лясен в прошлом месяце собирался приехать и обсудить наши временные выставки в Лувре, но так и не доехал. И он, и Темсон как будто исчезли.       Она сложила листки в стопку, написала себе короткую заметку в рабочий ежедневник и навела на столе некоторый порядок. Зеленоватое стекло столешницы стиснуло под собой старые фотографии, на одной из них был запечатлён Петя — такой же озадаченный, как сейчас.       — Может, путешествуют?       — Зимой? Оба?       Он пожал плечами.       — В прошлом году Патрис проведывал ресторан своего земляка. Он был у нас в Петербурге примерно в это время.       — А ты был у него два месяца назад, — как бы невзначай упомянула Марья. — Когда в Париже сыро и серо.       Невский промолчал. Побледнев, он отошёл от стола и опустился на тахту у противоположной стены. Он коснулся старомодного телефонного аппарата, крутанул диск, выключил и снова включил торшер.       — Ты так и не рассказал, зачем ездил, что вы там делали, — ласково напомнила она. — Мне же интересно. Ты ничем не скован: сел в самолёт и увиделся с друзьями через пару-тройку часов. А я могу лишь позвонить по телефону. Или по видеосвязи, которую тихо ненавижу, — фыркнула она. — Путешественника всегда интересно послушать, особенно вас, Пётр Петрович.       Петя дёргано улыбнулся.       — Я не знаю, как сказать тебе.       — Скажи как есть.       Он помял рукав джемпера, затем уставился на свои руки. Она решила его подбодрить.       — Зная историю твоей ревности к де Лясену, я ничему не удивлюсь, обещаю!       — О, если бы!..       Марья давно увидела и ощутила перемену в нём, но долго не могла определить причину. Она ожидала, что какие-то подробности откроются сами собой, Петя озвучит, подтвердит или опровергнет её догадки. Однако он молчал, старательно делая вид, что ничего не изменилось, но выдавая себя в мелочах.       Он глубоко вдохнул, словно перед погружением, и всё-таки рассказал.       Рассказал про то, как в один прекрасный день Тевере и де Лясен заявились рано утром к нему домой; про самых разных теней — тёмных двойников; про путешествия в Лондон и Париж, в узилище тени Рима и в мир кошмарных снов; про спящего Темсона и удивительного Тома. Рассказал про большое финальное побоище и про свою тень тоже.       — А ещё Ромео упомянул, что у тебя была тень. И что ты сумела с ней поладить. Это правда?       Марья огладила большим пальцем одно из колец; в чёрном маленьком камешке едва заметно мерцали кровавые прожилки.       — Тевере явно не знает, о чём говорит. У меня никогда не было тени.       — А-а, вот как…       Нет, пока не стоило посвящать его в подробности. Она решила снова аккуратно сменить тему.       — Ну ничего себе приключения! Очень захватывающе. Чего же ты молчал?       — Потому что когда я говорю о де Лясен, я не имею виду Патриса, — уныло ответил Петя. — Это женщина — Патрисия. Она называет себя Патиш.       — Ах и правда! Патрисия. Я очень давно с ней не виделась.       — И ты знала?..       — Ага. Хотя так привыкла за долгие годы к Патрису, что совсем забыла об этом…       Марья заметила, как скорбно опустились его плечи. Так вот в чём было дело…       — Тебе понравилась Патиш?       Она спросила без злобы, искренне, но он резко вскинул голову и вцепился в подлокотники. Щёки тронул нежный румянец, Петя почувствовал это и наконец перестал закрываться.       — Да, — упавшим голосом признался он.       Марья не смогла сдержать улыбку. Она встала, разминая затёкшие ноги, медленно прошла по комнате и остановилась у журнального столика.       — Полагаю, чувства взаимны.       — Не уверен.       — Это не вопрос, Петя. — Он удивлённо на неё воззрился, но она покачала головой. — Давай-ка сделаю нам чаю.       Марья приложила ладонь к блестящему медному боку чайника и нагрела его за несколько секунд почти до кипения, вовремя остановив, чтобы напиток не горчил. К чёрному чаю добавила шиповник, сафлор и листочки мяты, после чего залила горячей водой. Вручив чашку Пете, она опустилась прямо на пол, напротив него.       — У Патриса к тебе особое отношение. Многие считают вас хорошими друзьями. Я тоже склонна верить в эту дружбу, несмотря на то, как нелестно ты обычно отзываешься о нём. — Он вопросительно нахмурился, и Марья пояснила: — Потому что с теми, кто тебе по-настоящему неприятен, ты общаешься совсем не так, как с ним.       Петя смущённо уткнулся в чашку с чаем.       — Но в прошлом он провинился перед тобой не единожды. Ты не забыл историю с Наполеоном, неугасающий интерес к твоей сестре, настойчивое внимание ко мне. Участие в тайных делах Темсона, в конце концов… Не забыл, но очень бы хотел, потому что вас многое связывает и роднит. — Марья коснулась Петиного колена, поделившись теплом и бодростью. Петя благодарно сжал её ладонь и не отпускал. — В Патиш ты увидел шанс наконец-то его простить.       — Ты… не ревнуешь?       — Я доверяю тебе и не сомневаюсь в себе. Ревность не про меня.       — И не злишься?       Марья вздохнула. Как вообще можно было злиться на него?       — Нет. Петя, ты молод, но ведёшь себя порой как умудрённый сединами старец. Я понимаю почему. Твоё детство распланировали, юность легла на плаху служения стране. А едва освоился и окреп, твоё сияние омрачила череда потрясений, которым, казалось, не будет конца… Сейчас ты навёрстываешь неполученный опыт, ввязываешься в приключения, заново узнаёшь себя. Влюбляешься и влюбляешь.       — Я не… Мне просто… Я не, Марьюшка. Я люблю только тебя.       Она растроганно улыбнулась.       — Знаю, милый, знаю… Но я не могу заменить тебе семью или друзей. В центре твоей вселенной ты сам, потому поступай так, как хочет твоё сердце. — Она протянула руку к его груди. — Я уверена, оно способно вместить гораздо больше, чем одну только меня.       Петя шумно шмыгнул носом, не позволив себе расчувствоваться. Его дрогнувшие было пальцы скользнули по Марьиным кольцам.       — Спасибо. Хоть этот камень упал с души…       — Князь ты мой прекрасный, много их у тебя? — усмехнулась она. Петя в ответ выдал несмелую улыбку и тяжело вздохнул.       — Понимаешь, Патрис… — сказал он, уголки губ нервно дёрнулись. Петя подбирал слова, и Марья вдруг поняла, что он впервые говорил об этом вслух. — Я его стёр. Осталась только Патиш. И она больше не может превратиться в Патриса.       Она сделала над собой усилие, чтобы не отпрянуть, — так её напугало неестественное спокойствие, с которым говорил Петя.       — Ты его стёр?       — Тень. Это было уже в самом конце, после битвы. Я не успел его остановить… Но это ведь всё равно что я.       — Что это значит — стёр? Стёр как?       — Из памяти. Патиш не помнит, кто такой Патрис, не узнаёт его лицо на фото. Помнит, что гостила у меня в том году, но не помнит, что была тогда Патрисом… Мне в голову эта мысль пришла случайно, не всерьёз, как мрачная шутка. Но я не хотел, не собирался… Ну а Тень взял всё в свои руки.       — Допустить мысль и осуществить её — не одно и то же. Мало ли о чём думаешь, когда устал или всё бесит.       — Винить, кроме меня, больше некого. Тень нельзя призвать к ответу.       Повисла пауза. Марья отняла руку и отпила чаю.       — А почему ты об этом подумал?       — Сам не знаю. Пока мы носились туда-сюда, я не мог не сравнивать их. Мне тогда показалось, что она лучше него и искренней. И я подумал… Я просто представил, как бы всё сложилось, если бы не было его, если бы всегда была только она… — он закусил губу и свёл брови. — Я и сейчас их сравниваю. А на самом деле не такие уж они и разные… Боже, что я наделал?       Вот почему Патрис не отвечал на звонки. Его не было. Петина способность воздействовать на разум всё-таки выглядела устрашающе. Он толком не знал своих сил, не пользовался ими, не развивал, и потому не способен был причинить кому-либо ощутимый вред. Однако если лишь его тень смогла стереть целую личность, каков истинный потенциал Пети?       — Ты пробовал вернуть ей память?       Он покачал головой.       — Она теперь боится меня. Вполне справедливо… Не хочу пугать её сильнее… Да и я никогда не возвращал память и вряд ли смогу. Не хватало только сделать хуже. Так что я просто… ушёл.       Марья отставила чашку в сторону, потянулась к склонившемуся Пете и, встав на колени, крепко обняла его. В своей человечности он до смешения походил на обычных людей, чувства делали его уязвимым и хрупким. Но лучше так, чем показное презрение ко всему смертному, чем бремя волшебной силы, требовавшей большой платы. Сам того не подозревая, Невский был едва ли не образцовым хранителем города, и так прекрасно справлялся со своими обязанностями, что даже искушённые насыщенной столичной жизнью москвичи мечтали улизнуть в Петербург хоть на денёк. Марья и сама время от времени покорялась его бесхитростному обаянию.       Они сидели, не расцепляя рук, какое-то время; потом зазвонил телефон, и оба вздрогнули, будто очнувшись от дрёмы. Марья бы многое отдала за то, чтобы узнать, о чём в эту минуту думал Петя.       Сняв трубку, она успела сказать только: «Алло?» Каждую секунду её тянуло прекратить эту беседу и продолжить разговор с Петей. Но она долго, внимательно слушала, и хотя большую часть истории уже знала от Невского, решила суетливому собеседнику об этом не сообщать. Ко всему прочему, связь была на редкость паршивой: голос Ньютона Хадсона то и дело пропадал на фоне чьих-то неразборчивых возмущений.       — Он как раз у меня… Дай мне пять минут, — ответила она и положила трубку.       Ей не хотелось оставлять Петю на волю двух змей — Темсона и Аквальти, яда которых с лихвой хватило бы, чтобы отравить упавшего духом страдальца. Явная личная заинтересованность их обоих лишь усугубляла ситуацию. Вот бы протянуть своё заступничество за пределы дома, города, страны; оградить Петра от хладнокровной европейской расчётливости…       Она вовремя одёрнула себя. Невский давно не мальчик и должен был отвечать за поступки — свои или тени. А уж постоять за себя он сумеет, мало никому не покажется.       — Что ж, Пётр Петрович, провидение изволило вас услышать и прямо сейчас дарует второй шанс.

~

      Когда Невский прошёл через портал вслед за зевающим Хадсоном, он первым делом оглянулся, чтобы махнуть на прощание Марьюшке. Но проход успел закрыться, и Пётр уставился в стену. Он ещё чувствовал на языке освежающую терпкость мяты, которую Марья добавила в чай.       Комната казалась ему знакомой. Это был просторный будуар, где под облаком воздушного тюля стояла широкая кровать, а у трюмо приютился пуф. В окна бил ветер с дождём, но внутри было тепло — обогреватель, выставленный у изножья, обжигал воздух комнаты.       Пяти минут, обещанных Марьей Хадсону, не хватило для толковых пояснений — видимо, от неё самой многое ускользнуло из разговора с Ньютом. Было ясно одно: его зачем-то срочно и очень настойчиво просят явиться в Венецию… Что она имела в виду под вторым шансом?       — Вот и вы, Невский.       Это сказал Темсон. Он неподвижно сидел на краю кровати, скрытый пологом, и Пётр сначала его не заметил. Венера молча кивнула Невскому вместо приветствия и вышла.       У стены со старым кинопроектором возилась тень Лондона — Том Темсон. Это удивило Петра Петровича больше всего.       — Том? Вы остались?       Тот вздрогнул, но, обернувшись, улыбнулся. Его худое лицо выглядело болезненно уставшим.       — Скорее, случайно задержался.       — Вы здесь не за этим, — одёрнул Петра Темсон. — Мне известно, что некоторое время назад вы помогли устранить союз теней, объявивших революцию. — Он встал и весь подобрался, будто ожидал драки. Его голос, впрочем, звучал совершенно невозмутимо. — И стёрли у мисс де Лясен очень важные воспоминания.       Невский замер, внимательно всматриваясь в Темсона. В его словах, помимо обвинения, слышалось что-то ещё — непривычное и оттого никак не сочетавшееся с Лондоном.       — Если точнее, это сделала моя тень, но суть та же, — признался Пётр Петрович.       Темсон сощурил глаза за очками.       — Как и когда это произошло?       Тон Невскому не понравился, но он всё равно ответил:       — Сразу после того, как нам удалось разделаться с тенью Рима. Всё случилось так быстро, что я не сразу осознал последствия.       — Кто ещё может подтвердить ваши слова?       — Вместе с тенью нас оставалось четверо… Видимо, только Ромео Тевере.       Темсон снял на мгновение очки. Без них его лицо обнажилось от апатичного хладнокровия, обрело черты хищника. Он потёр глаза и лоб, перед носом Невского снова блеснули стёкла в старомодной оправе. Темсон посторонился и отдёрнул многослойный тюль. За ним, словно в колыбели, спала Патиш.       Она осунулась и была необычайно бледна, лицо утратило то умиротворённое выражение, когда губы готовы вот-вот растянуться в задумчивой полуулыбке. Узкая ладонь лежала поверх клетчатого одеяла, и Петру сию минуту захотелось прикоснуться к ней. На вторую руку была надета кожаная перчатка без пальцев, от которой на пол тянулись провода.       — Стараниями мисс Аквальти, — проскрипел Темсон, — мисс де Лясен впала в очень нездоровый сон. Благодаря вам, однако, процесс её пробуждения многократно осложняется.       Невский отвернулся от кровати.       — Вы так уверенно нападаете на меня.       — Мы все оказались здесь и сейчас исключительно благодаря вам. Имейте мужество нести ответственность за содеянное.       — Я и не отрицаю своей вины. А вот вам тяжело просто попросить помощи, правда?..       — Пит, — предупредительно позвал Хадсон, однако Невскому по нервам уже хлестнула злость на этого скользкого англичанина, зоркого до чужих душ, но слепого к самому себе. Если он считал уместным испускать едкие упрёки, то и Пётр мог позволить немного дерзости в ответ.       — Или видеть, как ситуации и люди выходят у вас из-под контроля? Вы же привыкли контролировать де Лясенов. Что же вы не проследили за ними два месяца назад?       Но Лондон не поддавался:       — Почему вы не вернули ей память, когда поняли, что произошло?       — А почему вы не вмешались и не остановили меня?       Напряжение между ними стало почти осязаемым. Темсон смотрел пристально, не моргая.       — Потому что я ничего не знал. До сегодняшнего дня, — отчеканил он. — Считайте, что вам крупно повезло. Не сомневайтесь, я бы вмешался.       Хотя этот бесстрастный тон несколько охладил Невского, он собирался обезоружить Темсона своей осведомлённостью о подноготной отношений Парижа и Лондона. Впрочем, интуиция подсказала промолчать, посчитав конфликт исчерпанным.       Воспользовавшись паузой, рядом возник Ньютон.       — Ребят… Джентльмены. Уже не важно, кто виноват и кто сделал недостаточно. Не время пренебрегать друг другом. Мы же здесь ради Триш.       Темсон взглянул на него так, словно впервые заметил; Невский, ощутив неясное наваждение, срочно пожелал попросить прощения у оппонента.       — Это и есть твои хвалёные примирительные чары? — сердито поинтересовался Лондон. Хадсон виновато развёл руками.       — Я же не менталист, как вы двое. Это так, аура… К тому же, я только недавно научился… Но вернёмся к делу, — он вскинул брови. — Мне кажется, стоило начать с того, зачем мы выдернули Пита сюда, и посвятить в наш план, правда?       Помедлив, Темсон уставился на Петра Петровича и обратился к своей тени:       — Том, будь добр, покажи мистеру Невскому тот сон, что нам удалось восстановить.       — Один момент.       Том снял с Патиш перчатку, затем прокрутил в проекторе бобину, намотав на неё плёнку. Он то и дело замирал, прикрывал глаза, словно каждое движение давалось ему с трудом. В их первую встречу он был совсем другим — бодрым, полным сил и оптимизма; Пётр заметил, что одна рука Тома обрела странный, нездоровый цвет. С тенью Лондона было что-то не так.       — Вы уверены, сэр? — спросил он у Темсона, когда всё было готово.       — Мистер Невский — человек исключительного упрямства, ему будет мало моих слов. Я уже и так потратил не менее получаса на споры с мисс Аквальти. Не стоит терять ещё больше времени.       На стене появился квадрат света — дёрнулся и сменился картинкой. Зазвучала страшная какофония криков и воплей; горел, выплёвывая стёкла витражей, Нотр-Дам; весь Париж был охвачен огнём. На земле перед собором сидела Патиш — Пётр сразу её узнал, но вздрогнул, заметив её неестественную, какую-то нервическую позу. Она задыхалась, терзая страшную рану в своей груди. Потом послышался неясный шёпот, который легко было спутать с шипением мотора в проекторе. Тихий свист, глухой звук падения. Рядом с Патиш теперь лежало обезглавленное тело, а перед ней — голова…       Пётр был рад, что проектор считывал только мысли в виде образов и звуков, избавив зрителя от всех прочих ощущений. Он следил не дыша, как измазанные в кроваво-чёрной жиже пальцы тянутся к телу Тома. А затем в кадре появилась высокая фигура в капюшоне. Она замахнулась косой. Снова шёпот — но теперь то был свист серпа. Картинка померкла.       У Невского было достаточно вопросов, но он молча ждал пояснений.       — Видение — это устроенный мисс Аквальти кошмар. Сложность состоит в том, что она лишь пробудила потаённые страхи, а сны конструирует разум де Лясен. Аквальти не может контролировать их. — Подойдя к проектору, Темсон положил на него ладонь. — Для нас, впрочем, гораздо интереснее появление персонифицированной смерти.       На импровизированном экране вспыхнул статичный кадр с той же громадной фигурой, но из другого сна. Медленно и беззвучно картинка двинулась, капюшон сполз, а человек повернулся. Невский от изумления ахнул, хотя лицо узнать было непросто.       — Это Патрис?!       — Я сперва тоже так подумал. Но нет, не он.       — Но лицо!.. Почему вы считаете, что это… что он — воплощение смерти?       — Потому что Том пострадал от контакта с ним, а я нет. Чтобы навредить тени, нужно что-то столь же надреальное, как и она сама.       Темсон отпустил проектор; без яркого светящегося пятна на стене спальня потускнела.       — Сон де Лясен, её опыт в этом сне — аллегория, конструкт. Но создание с лицом Патриса, кем бы оно ни было, существует автономно, вне кошмаров. — Он несколько секунд изучал Невского, словно наблюдая за осознанием сказанных слов. — Оно может и не быть смертью, но его присутствие ощущается весьма абсолютно и… летально.       — Он хочет убить Патиш?       — Его мысли я прочитать не могу. Как и её: каждый раз, стоит наладить с ней связь, появляется оно и выбрасывает меня из сна.       — Тогда, выходит, он её защищает?       — Почему вы всё время говорите «он»? — резко спросил Темсон. — Это не Патрис де Лясен.       — Вы так в этом уверены?       Казалось, сейчас Темсон ляпнет что-нибудь, провоцируя новый конфликт.       — Я просто знаю, — не без снисхождения выдавил он, быстро переглянувшись с Томом. — Теперь ваш черёд поделиться сведениями. Что именно вы сказали де Лясен, стирая память?       — Это сделал не я.       — Да, вы упоминали. Ваша тень.       — Не успел спросить. Видите ли, она, как и прочие тени, исчезла, когда Умбра был повержен, — ответил Пётр, добавив голосу желчи. Но — как он теперь понимал — присутствие Ньюта в очередной раз склонило его к мирному пути сотрудничества. Гораздо мягче он поинтересовался: — Как бы это нам помогло?       — Нам не мешало бы понимать, как связаны де Лясен и Смерть, зачем-то нацепившая лицо Патриса.       Они действительно были как-то связаны, Невский в этом не сомневался. Собственными глазами он видел, как ожившие скелеты движутся под управлением Патиш или как Патрис с помощью магической печати открывает проход в царство мёртвых. Темсон не мог не знать об этих волшебных силах.       Может быть, Тень не просто стёр память, а настроил Патриса против Патиш? Зачем ему это делать? Пётр неистово желал сию минуту призвать Тень и как следует его допросить. Но тот затаился где-то на глубине души и больше о себе не заявлял.       — Именно это лицо. Я уже видел его, — внезапно сказал Невский, а про себя удивился, что так легко вспомнил: — В кошмаре Лагуны, когда мы с Патиш прятались в катакомбах. Тень тоже там был. Сон снился нам троим одновременно…       Темсон оживился. Не сказав ни слова, он уступил своё место у проектора, приглашая Петра. Помешкав, тот всё же коснулся тёплого металлического бока. Ничего не произошло.       — Ваши мысли мнемопроектор может не считать, как и мы с мистером Темсоном, — вежливо напомнил Том. — Попробуйте расслабиться, сосредоточьтесь только на нужном образе…       Это было не так-то просто. Пётр вздохнул и зажмурился, почти силой вытягивая из омута своей памяти фантомный, сюрреалистичный сон. Проектор завибрировал, пальцы словно прилипли к его кожуху. Кажется, у него получилось.       Гремела музыка, неслись по кругу пары. А потом стены волшебным образом растаяли, и вот вместо бала — гудение десятков светских бесед. Все были заняты друг другом, кроме одного человека.       — Вот он!       — Где? Остановите.       Пётр Петрович не знал, как задержать кадр. У него всё же получилось, но с большим опозданием, когда нужная фигура пропала из виду.       — Позвольте мне.       Темсон коснулся проектора с другой стороны. Картинка дёрнулась, послушно прокрутилась назад, остановилась. В центре кадра стоял Патрис, такой же неузнаваемый, как и в предыдущих видениях.       — Кто ещё находился вокруг?.. — хмурясь, пробормотал Лондон.       Кадр моргнул, включился вид от третьего лица. Можно было рассмотреть Невского, возвышавшегося над другими мужчинами во фраках, и Тень, поодаль застрявшего посреди толпы, и хмурого, сгорбленного Патриса, исподлобья следившего за ними.       — Теперь перемотаем чуть вперёд.       В поле зрения появилась Патиш в чёрном платье, его глубокий вырез был усыпан серебряными блёстками. Мужчины расступились перед ней, а Патрис, заметив её, указал в сторону Невского. В ответ она благодарно кивнула.       Картинка снова остановилась.       — Кто же это? Я трактовал появление Смерти как символ забвения, думал, сознание превратило образ Патриса в эту метафору… — рассуждал Темсон себе под нос, отойдя от мнемопроектора. — И ведь этот сон имел место до стирания памяти.       — Нормальный Патрис там тоже был, — добавил Пётр, всматриваясь в лицо в кадре: неживой блеск опаловых глаз, маслянисто-чёрные волосы, острые скулы, тощая серая шея.       — Я всё-таки ошибся, — продолжил Темсон и обратился к Тому: — Нам нужен другой план.       С первоначальным планом Петра Петровича никто так и не потрудился ознакомить. Перед ним возник Ньют, он запоздало извинялся за то, что побеспокоил их с Марьей посреди ночи и не успел ничего объяснить. «Сам видишь, какой бардак», — шепнул он, кивнув в сторону Темсонов. Тому стало совсем плохо, он осел на пол, прислонившись к проектору. Лондон ощупывал его матово-серую руку. Пётр понял, что они переговаривались без слов.       В спальню вернулась Аквальти. Скользнув по Невскому взглядом, она поставила на трюмо поднос с водой для Хадсона и кофе для остальных. Однажды Пётр попал в устроенный Венерой сон: он гораздо сильнее походил на запутанный лабиринт, чем на кошмар. Да и Венера — не Лагуна. Чем же Патиш умудрилась её так расстроить?       — Я хочу сам всё увидеть, — сказал он.       В повисшей тишине это прозвучало как-то слишком отчаянно. Темсон долго изучал Невского, словно перебирая в голове вопросы, на которые уже знал ответы.       — Вы хотите с ней поговорить?       — И с ним, кто бы он ни был.       — Как вы себе это представляете?       — Понятия не имею, — растерявшись, признался Пётр Петрович. — Может, мне удастся загипнотизировать его…       Венера с громким стуком вернула чашку на поднос, пролив кофе.       — Вы в своём уме? — зашипела она и тут же повысила голос. — Как можно так спокойно обо всём этом рассуждать? Вы и без того уже нанесли ему непоправимый вред. Видимо, совсем не повзрослели. Девчонка сумела вскружить вам голову до такой степени, что вы имели наглость стереть половину её сознания!.. Да и вы тоже хороши, Темсон! Лезете в чужую жизнь, потом тащите сюда этого неоперившегося… этого… и потакаете его прихотям.       Тирада была чересчур пылкой. Хадсон замер со стаканом, не допив воду, и настороженно оглядывал присутствующих. Невский хотел было ответить на этот выпад, но красноречие оставило его. Ему вдруг пришло в голову, что вряд ли Венера сильно ошиблась на его счёт.       — Можете перестать строить из себя жертву, мисс Аквальти. Мы ведь с вами это уже обсудили, — невозмутимо ответил Темсон.       Он повернулся к Петру.       — Я прошу вас не злоупотреблять гипнозом. А впрочем, — он сел на кровать, — я верю, что вы будете осторожны, Невский. Идите сюда.       Немало удивившись внезапной благосклонности англичанина, Пётр в нерешительности подчинился и робко присел с краю. Венера, мрачно сложив на груди руки, следила, но не вмешивалась.       — Предпочитаете спать сидя? Как угодно. Мы не будем зашивать вам разбитый лоб…       — Ну, что вы, мистер Темсон… — устало позвал Том, однако Лондон его проигнорировал.       — Если что-то пойдёт не так, и вы почувствуете опасность, найдите способ погибнуть — так вы проснётесь, — медленно инструктировал Темсон, крылья его носа едва заметно трепетали от волнения. — Не дайте сну вас обмануть, напоминайте себе, что спите, обращайте внимание на нереалистичные детали. А теперь дайте руку.       Лондон протянул свою жилистую ладонь, его пальцы подрагивали.       — Скажите, а вы правда не можете прочитать мои мысли?       — Чтобы понять, о чём вы думаете, залезать в вашу голову не нужно. — И он добавил едва различимо: — Я уже догадался.       Темсон нетерпеливо дёрнул ладонью, и Пётр совсем неохотно стиснул его сухие пальцы своими. Лондон закрыл глаза. С минуту он молча хмурился, будто что-то искал внутри себя, а затем снова заговорил, продолжая другую мысль.       — Вы убедительны и без гипноза. Если ещё не заметили, я сотрудничаю с вами по своей воле, — он усмехнулся. Хадсон отозвался на это сдавленным смешком. — А сейчас…       Сперва Пётр подумал, что ослеп — вокруг не было вообще ничего. Затем тускло вспыхнула лампочка, которую куда-то в темноту вкрутил Темсон.       — Мы уже во сне?       — Не так быстро. И я с вами не пойду. Вы не можете считывать сознание или подсознание, только вслепую вносить в них коррективы. Поэтому я ненадолго впустил вас в свой разум, где организовал коридор к Патиш.       Невский почувствовал себя очень глупо.       — Вы всё-таки можете читать мои мысли?       — Нет. Вы один из немногих, чей разум для меня закрыт. Я всего лишь недостаточно сильно хочу узнать, о чём вы думаете. Всё возможно, если приложить старание… — Темсон поправил очки на носу. — У всякой силы есть обратное действие. Я могу не только воспринимать чужой разум, но и транслировать свои мысли другим людям или, как сейчас, впустить вас к себе.       Пётр Петрович выразительно осмотрел темноту вокруг себя.       — Не слишком у вас тут гостеприимно.       — В данный момент я совершенно уязвим перед вами: вы у меня в голове, а я по-прежнему не могу читать ваши мысли. Вы можете разобраться со мной и сломать окружающую нас стену в два счёта. Однако же вы этого не сделали. И не сделаете.       — Надо же, сколько доверия.       Но Лондон проигнорировал и эту ремарку.       — У вашей силы тоже есть обратное действие. Если вы способны стирать воспоминания, то сможете и вернуть их.       — Но я не…       — Значит, научитесь. У вас и мотивация имеется. Вперёд.       — Подождите… — спохватился Пётр. — Почему Венера погрузила Патиш в кошмар?       — А почему вы стёрли ей память? — Темсон не ожидал услышать ответа и тут же продолжил: — Это уже не важно — что сделано, то сделано. Но у нас есть шанс всё исправить. Разве мы им не воспользуемся?       Почему-то Невского жутко задело это отеческое, покровительственное «мы».       — Всё ещё не понимаю, почему вы в этом участвуете. Ненавидите де Лясена, вечно втягиваете его в тёмные дела…       — Прямо как вы. Ну надо же, какое совпадение!       — Ничего подо…       — Мы закончили, — перебил Темсон. — Вам туда.       Он указал на белую точку в стороне, и Пётр пошёл, не оборачиваясь, к светящемуся проходу в какое-то другое пространство. Прежде чем переступить порог, он обернулся, но вокруг была только кромешная тьма.       Невский очутился в просторной комнате. Стоял ясный день, в окна бил свет и дул ветерок, перебиравший воздушные шторы. Пол был уставлен ароматно пахнущими цветами в пухлых вазах. Пётр Петрович заглянул за старинную японскую ширму и с большим удивлением признал гостиную своей квартиры.       Словно зачарованный, он любовался лаковой чёрной крышкой рояля, и все мысли, что Пётр держал в голове до сих пор, испарились перед тягой к инструменту. Холод клавиш приятно успокаивал, хотя он касался их не нажимая. А затем, бережно надавив на педаль, сыграл начало мелодии, названия которой не помнил. Стихийно воспылавшая в нём любовь к музыке затмила всё остальное.       В коридоре послышались шаги, но Невского не смущало чужое внимание, как когда-то в прошлом. Он знал, что сейчас на плечо ляжет лёгкая заботливая ладонь, а затем на ухо тихо скажут: «Пьер».       Но случилось нечто другое. На банкетку кто-то залез и схватился за его плечо двумя маленькими ручонками. Пётр Петрович мельком покосился в сторону, а потом резко повернулся. Рядом на сидении стоял маленький ребёнок.       Они молча смотрели друг на друга. Дитя было белокурым и симпатичным, но каким-то грустным, растревоженным.       — Кто ты?       — Пи.       — Ты девочка или мальчик?       — А ты?       Невский затаил дыхание. Он начал вспоминать, что спит.       — Ни то ни другое.       — Вот и я.       В комнате появился кто-то посторонний. Кто-то тяжёлый, громоздкий и неуместный. Интуиция подсказывала не издавать звуков, не двигаться, дать ему изучить обстановку и уйти. Солнце спряталось за облака, ветер утих, и шторы безжизненными знамёнами повисли на окнах. Как будто к ним подкрадывалась сама тьма...       Сердце стучало в висках. Пётр понял, что к нему приближается та самая чёрная фигура в капюшоне, которую показали ему Лондон и Том. Мог ли это быть Патрис?       — Пи, кто это? — громко спросил Невский и поднял глаза как раз в тот момент, когда в воздухе засвистело длинное лезвие косы. Он прижал к себе ребёнка и вскинул кулак, по наитию окружив их обоих и рояль невидимым барьером.       К его собственному удивлению, щит сработал. Чёрное существо скребло и било по полусфере, но не могло пробраться внутрь. Дитя взирало на чудовище одновременно с облегчением и сожалением. Освободившись от объятия, оно слезло с банкетки, подошло к барьеру и тронуло его пальчиками.       — Это друг.       — Он хочет убить нас.       — Не-е! — воскликнуло дитя и озорно помотало головой. — Он защищает!       — Кого защищает?       — Имя! — пророкотало существо, царапая барьер длинными чёрными когтями. — Назови моё имя!       — Э-э, Смерть? — Но это не сработало. — Патрис?.. — совсем неуверенно позвал Пётр Петрович. Он знал только одно существо, столь яро требующее для себя имени. — Бруйяр?.. — с сомнением произнёс он. Однако, это имя произвело иной, совершенно неожиданный эффект.       — Пьер? — позвал голос из коридора. — Вы в гостиной? С кем вы говорите?       На пороге комнаты остановилась Патиш. Она подсушивала полотенцем волосы, босая, в старой растянутой футболке и собравшихся складками, слишком длинных трико; одежда принадлежала Патрису.       — С каким-то…       Ни ребёнка, ни чудовища в комнате больше не было. Невский моргнул и заозирался.       — Здесь только что был маленький… я не знаю, четырёхлетка. И… э-э… мне померещился Бруйяр.       — Бруйяр? — обеспокоенно переспросила Патиш и тоже оглядела гостиную. — Откуда ему быть здесь?       — Я видел его только что, он прошёл от камина прямо сюда.       — Но Бруйяра больше нет, Пьер. Вы разве забыли?       Она улыбнулась как ни в чём не бывало и села рядом с Невским на банкетку, уютно прижавшись к его боку.       — Что играете?       — Простите меня.       Патиш непонимающе рассматривала его лицо.       — За что?       — Я стёр вам память.       — Надеюсь, это было что-то не очень важное, — отмахнулась она.       Невский направил все свои силы на Патиш, пытаясь внушить ей мысль. «Вспомни».       Комнату снова заволокло мраком, и Пётр Петрович вскочил на ноги, восстановив барьер. Существо клокотало, разорвав чёрными волнами ширму, разбив на пути вазы и разбросав цветы. Пётр подумал, что оно походило на Неву. Может, это была река? «Вспомни».       — Ах, вот про кого вы говорили.       — Имя! — пуще прежнего заревело чудовище. — Назови имя! Моё имя!       Контролировать внушение и барьер одновременно оказалось невероятно тяжело. Силы начали стремительно иссякать. «Вспомни!»       — Это не Бруйяр, — заметила де Лясен, как будто не обратив внимания на требовательный крик.       — Может быть, Сена? — сжав зубы, предложил Невский и почувствовал, как барьер проминается под мощью неведомого существа.       — Нет, Сена покинула меня сотни лет назад… Я осталась совсем одна. И так боялась одиночества, темноты… смерти…       Она шагнула к барьеру; сдерживать его стало невозможно, и всё же Пётр устоял. Пристально вглядываясь в чёрный силуэт, Патиш тронула разделявшую их тонкую грань, совсем как ранее это сделало дитя по имени Пи.       — Потом я перестала бояться. Я научилась принимать страхи и вырастать из них… Но тьма поглотила Сену, и мне пришлось сделать то же самое с тьмой.       Существо сминало защиту своим натиском, пытаясь продавить барьер. Капюшон упал на плечи, открыв похожее на череп бледное лицо. Невский не мог отвести глаз: вблизи любое сходство с Патрисом таяло и терялось за плотоядностью ожесточённых черт. «Вспомни же!»       — Твоё имя — Нуар!       Барьер не выдержал. Существо и Патиш ринулись друг к другу. Тьма осела, ветер снова заёрзал у окон.       — Волны бьют тебя, но ты не тонешь, — отрешённым голосом произнёс Нуар. Его лицо в единый миг стало ровным, неподвижным. — Снова здравствуй.       Он не смел прикоснуться к Патиш, но её пальцы судорожно мяли лохмотья, в которые тот был облачён.       — Боже. Как я могла тебя забыть… Но зачем ты здесь?       — Защищаю тебя.       — От кого? Зачем?       — Это единственное, что я могу сделать.       Нуар насторожился, медленно повернул голову в сторону Петра; взгляд его равнодушных глаз мог принадлежать только смерти.       — Кстати об этом, — промолвил он, оттеснив Патиш, и пошёл на Невского. В его многослойной одежде затаилось лезвие. Нуар резко вскинул руку и занёс острую, увитую узорами и черепами косу. Де Лясен пыталась остановить его, тянула назад, но в её руках оставались только лоскуты выцветшей, истлевшей мантии. Мягко оттолкнув её, Нуар добавил: — Прости, друг мой. Так будет лучше.       Невский резко открыл глаза, пытаясь прийти в себя. Горло жгло, в ушах звенело. Он не мог вспомнить, голова слетела с его плеч до того, как он проснулся или же после?.. Затем он понял, что задыхается, уткнувшись носом в подушку. Он резко сел; комната закрутилась как в калейдоскопе; лица слились в одно. Ему не дали упасть назад, к губам поднесли что-то холодное. Стакан воды.       — Что ты видел? — поинтересовался Хадсон.       — Пи… Нет, другой… Тот тип с косой. На самом деле он Нуар.       — И кто это? — спросил Темсон.       — Кажется, тень Парижа.