Согревающий холод

— Туббо? Что только что случилось? Всё шло по плану: он должен был обыграть Дрима. Почему Туббо поддался на эти уловки?! Это точно был его лучший друг? Тот, что сейчас смотрел на него с холодным расчетом? Тот самый, в чьих глазах напротив не было и нотки сожаления? Нет, должно быть, просто ошибка, верно? — Туббо?! Тот отвернулся. Он просто отвернулся?! В надежде он устремил свой взгляд на Фанди и Квакити, чьи глаза были наполнены непониманием, страхом. Они правда не могут ничего сделать? Голова была переполнена волнением и страхом. Что только что произошло? Его изгнали? Его бросили? Лишь попытавшись выкрикнуть знакомое имя еще раз, его резко хватают за руку. — Ты идёшь со мной. Дрим безжалостно хватает его за воротник и тащит вниз со злосчастных, тяжелых стен. Сзади Фанди и Квакити кричат на нынешнего президента. Томми бьется, кричит отпустить, зовёт друзей, но ничего, разумеется, не работает — он всего лишь получает ещё один сильный толчок в спину. Пользуясь замешательством, Дрим ведет его непонятно куда. Далеко, очень далеко, за пределы города. К пристани. — Почему мы тут?! Меня изгнали только из города! Эй! Тот останавливается, вздыхает и раздраженно оборачивается. — Ты думаешь всё так просто? Слышен шум воды, под ногами скрипят доски. — Что? — Ты думаешь, что я добивался лишь твоего изгнания? *** Прошел целый, пустой и мутный месяц. Осознание времени куда-то исчезло, ему было всё равно, в общем-то. Ждать-то некого. Он почти перестал во всем разбираться. Вокруг творилась какая-то каша. Новости из мира приходили вперемешку, часто он не понимал их значения, друзья перестали навещать его уже на первой неделе, да и никакой помощи он уже не получал. Есть только он, один. Тут не было Ники, чтобы обработать его многочисленные порезы, сделать вкусный пирог. Не было Эрета, чтобы напомнить постирать все вещи, расчесаться. Не было никого, в общем то. Он скучал. Обычной радостью было удачное пробуждение. Еще один день, всё по кругу. Но несмотря на это, почему-то он не хотел умирать. Не хотелось забывать никого, кого он знал. Все знакомые лица расплывались в памяти, казалось, что прошел не один месяц. — Не хочешь завтра устроить вечеринку? Был полдень, в воздухе витал еле ощутимый ветер. Они сидели у берега, Томми бессильно расслабился, лежа спиной к дереву, а Дрим стоял, опираясь о ствол с другой стороны. — А? — Суть вопроса до него слишком медленно доходила. — Что? — Юбилей. Ты уже месяц как изгнан. Может, пригласим всех твоих друзей. — Я… — Напиши письма с приглашениями. Я отдам их. — Человек в керамической маске говорил без эмоций. Испытывал ли он их вообще? Томми повернулся к нему, на его лице отразилось непонимание. Затем он слабо кивнул. Ощущение, что ему отдали очередной приказ. Он вернул тусклый и стеклянный взгляд обратно на тёмное море. А затем, дошло запоздалое осознание. «Я увижу Туббо.» Эта мысль достала из него что-то, что казалось давно погребенным намертво. Это была надежда. Всё можно было вернуть, верно? Он быстро, насколько позволяло обмякшее тело, вскочил и убежал искать материал для писем. Искал он недолго, так что через двадцать минут он уже на коленке писал первое, для Джека. Получалось очень криво, так как его рука почти забыла, как писать, да и карандашик он сжимал что было сил. Вскоре, он закончил писать и отложил бумажку. Затем, после пары часов, точно так же, рядом с ним на траве образовалась стопка из белых, потрепанных листков. У Томми было слишком много вопросов для всех, и у него наконец была возможность их задать. — Уже написал? — Этот голос его испугал. Дрим умел ходить бесшумно. — Давай их. — Но конверты… — Ты их еще полдня искать будешь. Дрим, не церемонясь, забирает у Томми все листки и разворачивается по направлению к своей лодке. — Дрим, — Тот приостанавливается и немного поворачивает голову. — Спасибо. Томми искренне улыбается ему. Впрочем, Дрим просто разворачивается и уходит, ничего не сказав. Улыбка не сползает с его лица и до следующего дня, когда он уже с раннего утра сидит за импровизированным столиком, поставленным на пляже. Даже погода сегодня отличная. Первым, разумеется, появляется Дрим. Просто садится рядом, ни говоря не слова, и смотрит на прилив и отлив волн. А глаза у Томми святятся. «Те, предавшие его, действительно так много значат?». Дрим этого не понимал. А затем приходит вечер. И никого. Теперь Томми уже сидит за столом, положив голову на дубовую поверхность и закрывшись руками. Можно догадаться, что глаза его уже не блестели. — Дрим… — Что? — Ты все письма отнёс? — Ты сомневаешься во мне? — Н-нет… Просто… Дрим встает, отходит на пару метров от берега и делает небольшое углубление в земле. — Вещи в яму, Томми. В ответ ему молчание. Голова всё еще лежит на столе. — Вещи. В яму. Сейчас же. Слова даются Томми с трудом — он просто устал от этого. От всего. — Нет. Дрим ждал не этого ответа. Он же заставил этого отброса научиться не перечить. — Мы же друзья, верно? Впервые за долгое время Томми чувствует злость. Он прекрасно знает, что такое друзья, и никакой недосып не выбьет это из его головы. — Мы не друзья. Мы, мать твою, никогда ими не были! Ты отобрал у меня мою семью, и думаешь, что после этого я не буду тебя ненавидеть?! — Он действительно почти плакал, хоть и когда-то убедил себя в том, что этого никогда случится. — У меня уже нет друзей. Ни одного. Дриму было плевать. Ему всегда было плевать. И на этого ребенка, и на его судьбу. Раз уж веселье кончилось, то зачем ему сломанная игрушка? Он же видел, как каждый день подросток просто тускнеет. В таких условиях он умрёт очень и очень скоро. Стоит только дать толчок… Ну а почему-бы его не подтолкнуть? Только вот, после всех войн, на боль ему плевать. Он выяснил это еще в первую неделю. Хотя, разумеется, кроме этого, ещё есть пути.

***

Томми лежал на холодном неровном камне узкой пещеры. Вокруг ни шороха, лишь тусклый ночной свет справа, проникающий в его сознание. Болело горло. Болели запястья. Болели бедра. Болела каждая клеточка гребаного тела. Он хотел спать, но глаза не закрывались. Он хотел плакать, но слез не было. Зато каша в голове пропала. Вместо неё пустота. Хотя, это не лучше. У него просто не было сил ни на что. Он хотел только закрыть глаза и не просыпаться. Просто умереть, без боли и сожалений. Прямо сейчас. Только вот, внутри него, сквозь белую пелену предательски кричал его же голос: он обязан двинуться. Хотя бы это. Но лишь попытавшись двинуть пальцами, он наткнулся на новое, вязкое ощущение: страшно. Страшно делать что-либо. Что если станет хуже? Что если… А что может быть хуже? «Где одежда?» Он чудом поднялся — всё тело онемело. Нашел он свою поношенную одежду где-то в углу, его глаза уже привыкли к темноте. Надел. Всё это время густая пыльная пелена в его голове не хотела оседать. Там не было ничего, совсем ничего. Он не знал, что делает, почему делает, не знал куда идёт. Но он шел, чудом, но шёл, через силу, но шёл. Густота деревьев? Он в лесу? Темно. Еще страшней. Все тело до кончиков пальцев начала пронизывать дрожь. Как много он ещё протянет? Какого цвета была та мягкая игрушка из детства? Мысли расплывались. Он не должен заснуть. Всё, что он смог сделать, это стукнуться спиной о ближайшее дерево и больно упасть с ног к его корням, ослаблено сжавшись в дрожащий клубочек. Сколько он уже не спал? Прошлую ночь он не смог. Когда была позапрошлая? Какой цветок Ники тогда ему подарила? Он наконец-таки засыпал, его накрывало призрачное удовлетворение от долгожданного отдыха, которое на деле было всего лишь ужасным изнеможением. Как же не вовремя. Если умрёт, то во сне. Не так уж и плохо, верно? Хотя бы не больно. Хотя бы не настолько мерзко, унизительно и низко. Глаза закрылись. Дымка сна медленно поглощала его, все мысли испарились. Мог ли Томми выкарабкаться? Может и не мог.