О красных майках и черных бадлонах

— Свою первую красную майку я купил в 15 лет… — Вадик задумчиво держит в пальцах тряпицу, которая после долгих стирок уже чуть поблекла и скуксилась. Двадцать лет назад он был еще не настолько огромен, и вещь вполне походила на одежду для среднестатистического подростка. Алтан позади него, лениво лежа на кровати, играет с кончиком косы, осматривая несколько красных кучек. — Вадим, солнышко, а у тебя есть что-то кроме этих дебильных маек? — получая отрицательное мычание, он перекатывается на спину, раскидывая руки. — Другого фасона красные майки? — отрицание. — Такие же, но черные? — задумчивость на пару секунд, а потом снова несогласное угуканье. Сегодня они были в торговом центре, и единственное, что Вадик себе купил — очередная красная майка, которая отличалась от остальных лишь тем, что выглядела новее, имела более глубокий и темный цвет и подходила по размеру раскачивающемуся с каждым месяцем все больше громиле. — Ну как я? — Вадим театрально отдергивает шторку примерочной, выглядя почти так же, как до этого. Алтан только закатывает глаза, борясь с желанием сказать «отвратительно». — Невероятно свежий образ, — вздыхает он вместо этого и роется в телефоне, улыбаясь только на подборке фотографий новорожденных змей. Вадик дуется, но майку берет. А вечером решает, что нужно провести ревизию гардероба, и в результате любовное ложе оказывается завалено десятком единиц красного тряпья. Алтан начинает гудеть на одной ноте, когда Вадим примеряет седьмую. Кажется, она была куплена перед армией. Выглядит она так, будто была куплена для мытья полов. — В мусор, — безапелляционно припечатывает парень, видя еще и дыру в шве. — Ты не можешь хранить тряпье, которое напоминает тебе о событиях двадцати… — Ты тогда еще в детсад ходил, — грустно говорит Вадик, тоже найдя злосчастную дыру. — Я в этой майке медсестричку на столе… — Избавь меня от этого, я все понял. Алтан прикрывает глаза, не желая представлять, чем именно Вадим занимался с несчастной девушкой на столе. То, что несчастной, говорить ему не следовало, иначе можно было напороться на доказательство обратного, длящееся пол ночи. Дальше идет майка, в которой Вадик ходил на выпускной, и Алтан уже не знает, куда закатывать глаза, потому что двухметровый мужик, сентиментально разглаживающий смятую ткань — зрелище выше его сил. Ту самую майку двадцатилетней давности Вадим достает из кучи последней, и Алтан ржет в голос, неосторожно давая кончиком косы себе по лицу. Потому что оно не налезло бы даже на самого парня, не говоря уже о том, что Вадик был больше этого кусочка ткани раза в три. — Только не говори, что тебя обижали в школе, и поэтому ты решил из дрища превратиться в скалу, — сквозь слезы проговаривает Алтан, наблюдая за тем, как мужчина прикладывает майку к груди, примеряясь. Он нечасто смеется, но это выше его сил. А потом происходит то, что повергает Алтана в немой шок. Вадик рывком натягивает майку на себя. Та жалобно трещит, расходясь по швам в нескольких местах, и превращается в драный топ, заканчивающийся под грудью. Алтан визжит. Вадим, довольный собой, упирает руки в бока и улыбается зеркалу, перекатывая в зубах зубочистку. — Не делай так, это пошло, — отдышавшись, просит Алтан, раскидывая по кровати руки. Поворачивается ко все еще клоунящему мужчине, делая серьезное лицо. — Нет, правда, кроме этих маек я видел у тебя только свитер. Как ты вообще можешь жить в таком однообразии? Вадик в ответ смотрит на него, изогнув бровь со шрамом. Подходит к соседнему шкафу, выделенному специально под остающегося иногда здесь Алтана, и жестом фокусника тянет влево створку двери, обнажая несколько полок, на которых, как клонированные, лежат аккуратно сложенные черные бадлоны. Парень вздыхает, начиная рассказ. — Свой первый черный бадлон я купил в 15…