их было двое

Олег смотрит на густой дым, разъедающий глаза, слышит крики, топот ног и вой сирен. Милиция, скорая. Рюкзак за спиной весит целую тонну, руки дрожа подтягивают лямки так, что от поднявшегося до шеи рюкзака задирается олимпийка дяди Кости. Он только что убил человека.

//

Серёжа вскидывает голову и молча буравит Игоря взглядом. Они с Олегом сидят на скамейке в участке, Серый пинает носком разбитого кроссовка ногу Олега и жуёт губу. — Чё уставился? В голову прилетает обслюнявленный шарик смятой бумаги. Игорь трёт под носом, размазывает кровь и суёт в рот кусок выдранного из батиного блокнота листа. — А ну отдай, — дядя Костя отбирает у Игоря ручку, откуда тот вытащил стержень, бросает на стол и подхватывает сына под локоть, но Гром успевает плюнуть шариком в Олега. Подорвавшихся с места мальчишек подхватывает Фёдор Иванович. — Сели. Шпана. Серёжа зло сучит ногами и чуть не плачет, выколупывая слюнявые снаряды из спутанных волос. Олег только трясёт головой, как псина, и бодает Серого в плечо, за что получает острыми пальцами под рёбра. Шипит и куксится. — Сюда иди, — Олег, не рассчитывая силу, тянет Серёжу к себе за волосы, чтобы помочь с бумагой. Вытаскивает куски земли и пробует прочесать спутанные пряди. Бесполезно. — Придётся отстричь, — тихо и слишком серьезно, чтобы Серый перестал пихаться и слишком явно злиться. Олегу кажется, будто Грома только веселит, как всё это задевает Серёжу. — Не дам. Олег не говорит, что Серый, пока возился с Игорем на земле, набрал в волосы жвачку. С этим разберутся дома, когда отпустят. — За мной, — их разводят по кабинетам. Дядя Костя забирает Игоря, Олега с Серёжей уводит Прокопенко. — Рассказывайте, что на этот раз? Фёдор Иванович устало трёт переносицу, ему бы домой, к новоиспечённой жене, которая ждёт и не гасит общий свет в гостиной. Время почти за полночь, они с Костей дежурят. Пока разбираются с подравшимися супругами, приводят мальчишек. — Игорь — педик, — Серёжа пихает ногой стол и немного отъезжает на старом стуле по клеёнчатому полу. Стул противно скрипит ножками. Олег молчит, когда Фёдор Иванович решает узнать у него, что же случилось. Ничего нового, Серёжа прав, в Игоре агрессии на троих хватит. Они учатся в одной школе, ходят в один класс и на обязательное занятие по физкультуре вечером. Пацанам — чтобы не сидели в детдоме круглые сутки и руки чем-то заняли, а Игоря приводит отец. У дяди Кости благие намерения всех родителей: научить сына драться, чтобы умел постоять за себя и девчонок защитить, и дурь бы из головы выбить. Олег считает, с последним дядя Костя прогадал. Игорь начинает тренировки с подначек: пихает Волкова в плечо, будто случайно, проходя мимо, дёргает Серого за хвост и спецом встаёт в пару к Олегу, занимая место раньше Серёжи. — …у Серёжи твоего бабское лицо… длинные волосы… вы чё с ним, того, да? Сосётесь? Игорю четырнадцать, и он противно кривится и смешно вскидывает брови, когда Олег прописывает ему первый удар за гаражами. На занятии тренер следит за их троицей и растаскивает, стоит им не так посмотреть друг на друга, а здесь, в темноте, никто не увидит, как Серый злобно пинает Игоря в бок, когда тот падает от удара. — Двое на одного! Ты обещал по-честному! — Зато я ничего тебе не обещал! — Олег едва успевает поймать Разума, пока тот не приземлился кроссами Грому на голову. — Охренел? Бей кулаками, убьёшь ещё. — Заслужил. Протирая пальцем пыльный стол Прокопенко, Олег сонно рассказывает, как Игорь очухался и налетел на них, как прописал обоим по лицам и извозил Разума в грязи так, что у того теперь вместо головы веник. Не рассказывает, как Серёжа плевался Грому в лицо и орал, что мало ему просто сдохнуть. Не рассказывает, как сам допинывал Игоря, пока не прибежали старшие пацаны разбираться и не отмудохали всех. Потому что за гаражами свои правила: там пиздят каждого, кто под руку попадётся. Фёдор Иванович не записывает. У него на столе дело Разумовского и Волкова, папки вложены друг в друга, Серёжа сверху. — Вы можете хотя бы полгода продержаться и не лезть в драки? Олег слышит эту фразу всякий раз, как оказывается здесь. Прокопенко всё хочет снять их с учёта. Дядя Костя вот не церемонится обычно, кричит, голос срывает, его и сейчас слышно, Олег видит, как Серый расплывается в улыбке — губы разбиты, зубы красные от кровавой слюны — он тоже слышит слетающий на фальцет голос дяди Кости. Радуется, что с ними сегодня сонный Прокопенко. — …в детскую комнату милиции, — бормочет Фёдор Иванович заученным текстом, — послушаете лекции… Разумовский, — вдруг подаётся вперёд и тяжело окидывает Серёжу взглядом, — Волков, вот скажите, вы правда в тюрьму хотите? — Мы несовершеннолетние, дядь, свои права знаем, — Серый разваливается на стуле, улыбка та же, чуть подрагивают губы, всё же Прокопенко — нормальный мужик, хотя бы не орёт и не трясёт, как мусора-воспиталки в детской комнате. — Вы таким макаром в колонию загремите, ты точно, Серёж, а ты, — Олег хмурится, — ещё куда-нибудь. — Ну и куда? Где хуже? Прокопенко отмахивается. — Поехали, отвезу вас в детдом. На выходе дядя Костя ведёт Игоря за плечо, крепко сжимает пальцы и тяжело вздыхает, так что Разум громко фыркает. Гром взглядом обещает им в школе тёмную, пусть только попробуют назавтра заявиться, как ни в чём не бывало. Олег выбрасывает средний палец, щерится и получает подзатыльник. В машине долго молчат, у Фёдора Ивановича нет желания их поучать, когда на дворе темнота, а ему ещё в участок возвращаться. Доводит их до дверей и напоследок, когда Серёжа с Олегом скрываются в коридоре, не попрощавшись, цепляет воспитательницу и просит сильно не орать на них. Знает, что не поможет.

//

Воспиталка Людмила — среди пацанов «титькастая корова» — раздаёт им лещей от души. Ведёт по коридору и не стесняется в выражениях, Олег с Серым и не такое слышали, но тут её разбудили среди ночи, поэтому Людка словоохотлива и зла. Она трясёт Олега за шкварник так, что в глазах темнеет, и он запинается. Серый виснет на её сильной руке и безжалостно вцепляется зубами, за что получает по лицу. Они расходятся тихо, словно сцены в долгом коридоре до комнаты не было. Ничего необычного, с Людкой всегда так. — Пошли, — шепчет Олег и слепо тащит Разума дальше до туалета. Дверь скрипит, кафель мокрый, потому что с трубы в углу вечно набегает лужа, а стена в том месте всегда желто-коричневая. В детском доме всё страшно унылое, неумытого цвета. У них нычка за одной из раковин внутри опоры — сырая коробка со стащенным валиком ваты и перекисью в зеленых бутылочках. Разум подцепляет присоску зубами и сплёвывает в раковину, хотя вкуса никакого. Олег только бодает его в плечо. В четыре руки латают друг друга. Движения заучены: Олег вытаскивает всю дрянь из волос Серого, пока тот отмывает ему щёки и шею, обрабатывает раны, потом сам полощет рот от крови, проверяют целы ли зубы, растягивая губы в широких улыбках друг другу и разевая рты. Разум суёт пальцы Олегу в рот — на проверку. — Ауч, — шипит, как всегда. — Дурак ты, Волков. Олег улыбается, губа трескается и кровит. — Можешь снова становиться хмурым волчарой. Будешь лыбиться — все парты в школе зальёшь. — Кто бы говорил. У Серёжи и самого весь рот в крови — Игорь постарался. Разум опускает взгляд и поджимает губы. Олег несильно стискивает его плечи и встряхивает, возвращая в реальность. — Пошли в столовку, — иногда по ночам они воруют чёрствые булки, — жрать охота. — Тебе всегда жрать охота, сколько в тебя лезет? Волков играет бровями и дожидается Разума уже в коридоре, пока тот спрячет нычку и отольёт в раковину.

//

На следующий день Серёжа дожидается Олега, пока тот перенюхает все футболки и выберет ту, от которой не слишком пахнет потом. Кривится всё равно и пихает Волкова, когда тот шутливо лезет обниматься — знает, что Серый так плохо переносит запахи, что иногда его тошнит. Так они впервые распивают на двоих Балтику за школой вместе с Саньком — тот младше на два года, но бутылка его, а Волков тогда был уверен, что жить они должны по понятиям и не отжимать бухло у своих же — и Разум бледнеет на глазах от того, что запах пива бьёт ему в нос. С Саньком Олег добивает бутылку так, словно это лучший коньяк, пока Серёжа лежит на лавке и дышит ртом. — Я принесу тебе ликёр, — обещает тогда Олег, — фруктовый. Перед школой тормозят. Разум не боится. Настраивается. Сейчас придёт Игорь с пацанами, в конце концов, им тащиться за парты в один класс и сидеть в одном ряду. Волков с Разумовским вечно у окна, потому что Серёжа изрисовывает тетради всем, что увидит на школьном дворе; Игорь — у когда-то коричневого шифоньера с помятыми тетрадями на проверку и рваными учебниками, которые можно было позаимствовать на урок. — Готов? — Олег и ухом не ведёт, пока Серёжа смешно боксирует, перепрыгивая с ноги на ногу. — Ты чё делаешь? — Представляю, как начищу Грому его тупую рожу. Олег смеётся и хрипит, получая под рёбра с размаху. Серёжа не шутит. — Эй! — в спину бьёт свист, разбивается об Олега и добирается до Серого, который, вскинув руки, уже бычится и раздувает ноздри, готовый начистить Грому физиономию. — Педики, не слышите? Вас зову! Олег подхватывает Серёжу налету. — Не здесь, — шипит и косится на одноклассников. Им два вечера подряд в ментовку нельзя, так точно не пожалеют, к тому же, на смене не Прокопенко с дядей Костей, так что никак нельзя. Игорь подходит вразвалку, как будто налегке, но хмурый, может посоревноваться с Волковым в тяжёлом взгляде. Олег встаёт перед Серёжей, закрывает от него Игоря — Разум бешеный, лучше бы Гром прошёл себе спокойно в класс. Его пацаны на фоне разминаются почище Разума, подтягивают спортивки на коленях, запястьями крутят, на траву плюются. Олег кривится. — Чё надо? Вчера не хватило? — Не рычи, волчок, дело есть, — Гром притирается близко, лбом упирается Олегу в висок — Волков кривит носом и отворачивается, имел он все эти пацанские дворовые штучки, пусть завтраком в чужие лица дышат, а он не нанимался терпеть чужаков так близко. — Ну говори, чё молчишь? Нравится так стоять? Гром шарахается в сторону и брезгливо отряхивает отцовскую олимпийку. В полоску, яркую. Разум рядом только вздыхает — самому такую хочется, но у кого нет бати, тому и олимпийка не положена. — Короче, отец зовёт на ужин. Дядя Федя с тёть Леной придут, собираемся у нас. Считайте, приказ, батя злой вчера был. — Не надоело ему детдомовских исправлять? — Серёжа фыркает и пытается пнуть Грома, когда тот, набычившись, идёт на них. За отца Игорь проломит черепушки обоим и бровью не поведёт, Олег это уяснил ещё в третьем классе, когда отхватил по лицу железным подносом в столовке за то, что порвал снимок дяди Кости, который Игорь принёс на день матери. — Тихо, Серый. Придём мы. Хоть пожрём нормально. Тёть Лена готовит? Гром только кивает, сплёвывает под ноги и в последний раз замахивается на них, прежде чем свалить. — Не хочу к Громам. — Не гунди, зато еда на халяву, — Олег хватает Серёжу под локоть и тянет к школе. — Скоро звонок.

//

Серёжа гарцует перед Олегом в туфлях на размер больше и спортивных штанах, отнятых у Волкова. На узких бёдрах приходится затягивать ненужную обычно верёвочку, чтобы держались. Олег пожимает плечами и не понимает, зачем Разуму выряжаться на ужин. — Они же большие. — Зато смотри, какие блестящие. У Серого в глазах такое плещется, что Олег прикрывает глаза. Туфли Санька — тот хоть и младше, а нога вон какая, целая лыжа — Разум просит постоять в школьной раздевалке на стрёме, чтобы померить. Он ходит по грязному линолеуму, уперев руки в бока, кусает щеки изнутри и ужасно хочет такие же. — Я тебе куплю, — шепчет Олег, стаскивая их с Разума, когда тот, не желая возвращать добро на место, валится под тяжёлым Олегом на ту же грязь и брыкается. Мыском прилетает Волкову в бровь. — Ага, купишь, — Серёжа не верит, но всё же даёт себя разуть. Олег прячет обувь под лавку и хватает Серого. Вместе добегают по коридору под крики математички, Серёжа босой с кроссами в руках, вылетают из школы и рушатся на траву. — Ты бы в них пошёл к Громам? — Только сегодня, — Серёжа шикает на Олега и не объясняет, почему. — Секрет. — У тебя не было секретов от меня. — Это на полдня, — Серый лезет босой грязной ногой Олегу под футболку, — потом расскажу. У Громов всё чинно и невесело. Олег разувается и ставит свои кроссовки так, чтобы вода с лужи, по которой они с Серым пробежались, натекла на обувь Игоря. Мелочно, но приятно. Разум тащит его в ванную мыть руки, намыливает очень густо, приставляет ладони ко рту и выдувает пузырь. Тот лопается и щиплет глаза. Олег сидит на стиралке, болтает ногами и смотрит на Серого, который, умостившись на бортике ванны, тоже не хочет выходить к дяде Косте и остальным. — Может, ну его? Пошли гулять? Я в фонтане монет наковырял, на пломбир хватит. — Сам говорил, пожрём нормально, — Серёжа говорит это и не двигается с места. С кухни зовёт тётя Лена. В большой комнате стол укрыт белой скатертью, тётя Лена суетится и выдаёт каждому по блюду — отнести на стол. Олегу достаются приборы, и он раскладывает их по обеим сторонам от тарелки. В центре стола жареная курица с картошкой, прямо в блюде из духовки, Серый лезет руками за картошкой и раздражённо шипит, когда оказывается слишком горячо. Олег урывает себе огурец с нарезки, сталкивается с Игорем, расставляющим бокалы, фыркает и демонстративно отходит, только бы не прикасаться. Дядя Костя настраивает телевизор — тот плюётся шипением, но Гром-старший не сдаётся, пока не настраивает канал. Олег понимает, что им в этой комнате говорить решительно не о чем, пусть хоть телевизор бормочет на фоне. Ужин проходит в молчании. Тяжёлом и неприятном. Семья Прокопенко занимают друг друга, иногда дядю Костю, Игорь уныло колупается в тарелке, а Серый с Олегом уминают всё, что попадается под руку. Волкова уже подташнивает, когда тёть Лена выносит торт, но для такого место в желудке всегда находится. Разум сметает всё, что Фёдор Иванович, сидящий по левую руку от него, подкладывает в тарелку, и просит два куска торта и чай. — Фу, как в тебя лезет? — Олег делает вид, что не видит, как Серый вытирает руки о любимую скатерть Громов. Серёжа только лыбится, в зубах у него петрушка. К десяти их гонят спать в комнату Игоря, пока взрослые устраиваются на кухне. Дядя Костя отводит Олега на балкон и закуривает. Он смолит папиросы — Волков как-то попробовал и потом долго не мог продышаться, дым до сих пор стоит в носоглотке, поэтому он морщится и отходит в угол к увядающим цветам. — Олег, — дядя Костя прочищает горло, не смотрит на него, когда грузно наваливается на перила, а Олег думает, что те рано или поздно слетят и Гром вместе с ними. — Дядь Кость, давайте без нравоучений. Игорь первый начал, мы защищались… У Волкова дежавю: этот разговор ходит по кругу третий год. Дядя Костя слюнявит сигареты, дымит и хмурится, всё спрашивает про Серёжу и не выдерживает тяжёлого волчьего взгляда, уходит внутрь, возвращается, потом гонит спать к Разуму на пол. — Чего вы хотите? Снова будем говорить о Сером? Я ничего не расскажу. У Олега протест: ему жмут все эти игры в семью, потому что Громы не его семья, Игорь вечно задирает нос и нападает, Прокопенко пытается подыгрывать другу, но в итоге только молча напивается с ним на кухне. — Раньше вы хотя бы разговаривали за столом, так сложно вести себя нормально? — Мы к вам не просились, — Олег вскидывается и идёт пятнами: не привык огрызаться со старшими, не умеет держать оборону до победного. Ещё нет. — Это вы как попугай заладили «приходите, будет ужин», да подавитесь своими ужинами, мы и в столовке нормально пожрём! — Не смей тут орать, Волков, — дядя Костя огромный, подходит, нависает, папиросу эту свою тушит о перила и кулаком стучит по ним же. — Это тебе не детдом, тут правила есть. — Вы мне не отец, чтобы так говорить! — Никогда не собирался им быть. Олег закрывает рот. Смотрит в сторону за дядь костино плечо. На улице темно, на балконе тоже, мир плывёт, потому что в глазах почему-то мокро, а на душе погано. Позорник, нашёл с кем говорить. Олегу хочется домой. Проблема в том, что у него нет дома. А когда хочешь в место, которого нет, становится вдруг ужасно страшно и тоскливо. — Отстаньте от него, — огромного дядю Костю пихает серёжина рука. Она хватает Олега за рукав футболки, и что-то тащит его внутрь. — Правильно, что папа вас не любит, — Серёжа бросает, не раздумывая, и уводит Олега в ванную. Они сидят на полу и молчат. На кухне звенят рюмки, а вкрадчивый голос тёти Лены — они знают — отчитывает Грома. — Зачем мы сюда ходим столько лет? Серёжа жмёт плечами. Когда им было лет по одиннадцать, дядя Костя вдруг объявился на пороге детского дома, куда Серёжа попал немногим раньше, о чём-то поговорил с воспитателями и стал забирать Серого к себе на выходные. Отношения с Игорем у того не заладились, и через пару недель Серёжа отказался идти туда без Олега. Однажды Волков услышал, как дядя Костя пьяно рассказывал тёте Лене, что серёжин отец не был поборником семейных ценностей. — …я к ним часто приходил, соседи вызывали, жаловались. Умные же люди были, оба. Учёные. А толку? Развал в стране — развал в семье. Разумовский запил, — тётя Лена ворчала, что не ему говорить об этом, отставляла рюмки и тяжело вздыхала на тогда ещё не мужа, когда тот возвращал другу водку, Олег сидел на корточках у двери, обхватив колени, и щурился от света в щёлке. — Сначала просто кричали, я приезжал, говорил с ними, вроде помогало, а потом… помнишь, Серёжа не ходил в школу? Месяц, кажется. Игорь рассказал. К ним пришли с проверкой. Перелом руки, говорили, упал, пока по двору бегал, на колодец прямо… не знаю. Тогда и Марина упала, выходит. Что, вдвоём с сыном носилась? — Олег помнил серёжиных родителей, они забирали его из школы, и мама Марина ему нравилась, всегда спрашивала, как у Олега дела, правда, в гости приглашать перестала и улыбалась так, тихо. Олег однажды подержал её за руку. С одной стороны Серёжа, с другой он, а она почему-то заплакала и увела Серого домой. Олег решил, что взрослые странные, вот и дядя Костя теперь хнычет, как Серый, когда коленку разворотил об асфальт у детдома, на плече у тёть Лены, и она зачем-то плачет. Олег тогда отполз от кухни, пока не заметили, поссал и юркнул обратно к Серому под пуховое одеяло. Позже Серёжа расскажет ему, что помнит дядю Костю, и как отец злился после его приходов. — Он папе не нравится. Олег кивнул и запомнил навсегда. Ему отчего-то было ужасно легко не любить тех, кого не любил Разум.

//

— Тихо только, — они вываливаются из ванной, Олег падает на Серёжу и закрывает тому рот ладонью. — Ты тяжёлый, слезь с меня. В темноте находят кроссовки, Серёжа сослепу подхватывает олимпийку с вешалки. В подъезде оказывается, олимпийка дяди Кости, её вечно таскает Игорь. Серёжа всё равно надевает её, тонет в тёплом и пробует скрыть довольную улыбку — давно хотел её себе. — И куда мы? — шепчет Олег. На нём джинсовка, из открытого на этаже окна тянет холодом, и он ёжится. Серый хватает его за руку и несётся вниз по лестнице. — Ещё успеем на метро, у меня два жетона, я там всё расскажу, честно. Это сюрприз. В их жизни сюрпризы приходят с дурными вестями: Олег лишается дома, когда бабушка умирает — с сюрпризом приходят службы опеки; Серого распределяют к ним одним днём — родителей больше нет, забрать его некому. — Серёж, — пока бегут до метро от Громов, Олег вдруг тормозит и жмурится, — ты когда сказал там, на балконе, что дядь Костя папе твоему не нравится, ты… — Я знаю, что его нет, — Серый кривится и жмёт плечами, стискивает руку Олега, которую схватил ещё у двери. — Просто не хочу говорить о нём так. — А это? — Олег, не выпуская прохладную ладонь, другой рукой тычет на чужие запястья, по ним россыпью следы от пальцев и ногтей. — Он иногда… приходит, — ладонь сжимает Олега до боли. — Я его вижу, — шепчет Серый, — по ночам, если днём что-то сделал не так. Олег молчит. Он часто видит такие следы на Серёже, но никогда не спрашивает, а тут темно, они торчат под деревом, на голову сыплются слова затянутой песни из кухни Громов — выходит, дядя Костя взял в руки гитару и точно не пойдёт их проверять; под ветками дуба серёжино лицо — бледный овал, Олегу вдруг ужасно легко заговорить о сложном. Он стискивает его руку в ответ и признаётся, что беспокоится. — Вы оба обо мне заботитесь, — Серёжа на своём, юном, четырнадцатилетнем языке пытается объяснить Олегу, что с ним всё в порядке, и две мужские фигуры маячат за его острыми лопатками. — Я не хочу заботиться о тебе так, как он, — Волков подтаскивает Серого ближе и утыкается лицом в шею. — Если он снова придёт… — Когда. — …скажи мне. Серёжа встряхивается, тихо смеётся и даёт обещание под тяжёлым взглядом Олега, который требует хоть ночью его поднимать, если потребуется. — Бежим уже, а то опоздаем! В метро почти никого, все добропорядочные граждане давно дома, к тому же, в центр уже никто не едет. Серёжа прижимается бедром к Олегу, скользя спортивками по коричневой коже сидения. Его укачивает, хочется спать, он приваливается к волчьему плечу и предупреждает, что им до Горьковской. Оттуда почти бегом, Серёжа изредка останавливается, чтобы оглядеться, и подбегает к прохожим, оставляя Олега поодаль, чтобы тот не слышал, куда им нужно. Спортивный комплекс «Юбилейный» светится и кричит толпой разгорячённых подростков и молодых людей. Олег с Серёжей рядом с ними маленькие, они протискиваются сквозь толпу, не выпуская рук друг друга, доходят до входа, и тут Олег спохватывается: — Мы, правда, туда? А билеты? Он держится одной рукой за Серого, другой стискивает его олимпийку. Серёжа роется свободной рукой по карманам и наконец-то выуживает из спортивок два мятых билета, разглаживает пальцами и улыбается. — Дядь Костя мне иногда подсовывал деньги, — объясняет, пока билеты проверяют, оглядывают их с ног до головы — приходится приосаниться и напустить взрослый равнодушный вид, — я сначала их нам на мороженое тратил, а потом вспомнил, что не подарил тебе ничего на день рождения, и стал копить. Олег восторженно забирает надорванные билеты, осторожно кладёт в карман и застёгивает молнию. Билеты прогревают так, что становится тяжело дышать. Они с Разумом болтаются в толпе, их бросает из стороны в сторону, но рук они не расцепляют, чтобы не потеряться. Выносит к центру, вокруг чужие головы, но сцену видно, на ней барабанные установки, стойка с микрофоном, у Олега заходится сердце, он так стискивает серёжину руку, что та даже не скользит от пота — накрепко приварились кожа к коже. — Смотри, — почти кричит Серый и тычет на сцену. По ней расхаживает Костя — Олег втайне разрешает себе так говорить, потому что слушает «Алису», сколько помнит время без родителей. В комплексе душно, не работает вентиляция, люди потеют, Серёжа жмётся ближе и смеётся в ухо, потому что волчара смешно раззявил рот. Первые аккорды бьют по лбу, по виднеющимся из толпы макушкам. Кругом темно и жарко, толпу качает в алисином ритме, Олег орёт песни, потому что не умеет петь, Серёжа покачивается рядом, потому что не знает слов. Звучит «Иди ко мне». Волков закусывает губу, смотрит на старшаков с девчонками на шее и хочет так же: — Полезешь ко мне на плечи? Разум хохочет и качает головой. Вдруг прижимается всем собой, обхватывает руками за шею и поворачивает голову Олега в сторону. — Вот так хочу. Недалеко от них пара, вальсирует, не попадая в ритм, руками друг по другу. У Олега перехватывает дыхание. От Серёжи, того, как он близко, взмокшего Кости на сцене и громкого «иди ко мне. слышишь? это говорю тебе я». Им не впервой быть так близко: детский дом, общественная собственность и общие пространства раздевалок, душевых и комнат стирают понятия частного и личного — тогда и появляется «наше». Они с Серым ныкают цветные ручки и редкое сладкое, хранят серёжины рисунки под матрасом Олега и вместе мечтают заиметь собственный тетрис. И обнимаются впервые лет в одиннадцать, когда Серёжа возвращается из дома дяди Кости ошалелый и придавленный. Теперь объятья другие, их страшнее нарушить. Серый кладёт голову Олегу на плечо, дышит в шею и старается не сбиваться с единого ритма толпы. Волкову невыносимо душно в зале, он потеет и воняет, а Разум всё равно прижимается и не воротит нос. Когда некуда идти — всегда есть тот, кого можно назвать домом. Холодный воздух улицы после концерта больно щиплет голые мокрые шеи. Олег ёжится и застёгивает олимпийку на Серёже до конца. На часах час ночи, Разум вскидывается, привычно хватает Олега за руку и кричит «Бежим!», потому что через двадцать пять минут поднимут Троицкий, и во что бы то ни стало нужно успеть на материк, а там уж — доберутся как-нибудь. Они пролетают мимо поста охраны на мосту вместе с другими опаздывающими, мчатся что есть сил, не расцепляя рук. Олегу плевать, пусть даже мост поднимется сейчас под ними и смоет в Неву — неважно; Серёжа воет рядом в унисон с ветром, смеётся и требует обогнать ребят впереди. Охрана на той стороне моста гневно машет, поторапливая, Олег дотаскивает Серого и окунается в объятья, резко падает с головой и не дышит. Мост поднимается, а Разум, забросив на Олега руку, уводит его ловить попутку. Всё равно платить нечем, придётся договариваться. Их добрасывают до юга и объясняют, как добраться дальше. — Простите, мне по Дунайскому, — водила машет им напоследок и не слишком резво разворачивает свой грязно-синий москвич с приспущенными колёсами. — Думал, не доедем, — Серёжу укачало на заднем, он тыкался лбом в сидение Олега и шарил рукой справа от его кресла, чтобы ухватиться за пальцы, которые Волков просовывал между сидением и дверцей. Так, просто подержаться и поддержать. — К Грому или туда? — А чё, есть разница? Везде наорут, а у Грома хоть пожрём утром. И одеяло тёплое. — И спать на полу. Тебе лишь бы пожрать. — Тебе тоже, — хмыкает Олег и пихает Серёжу плечом. — И это, спасибо за концерт. Я, мне… ну, спасибо. Вот. Серёжа разливается смехом на целую огромную улицу, по которой они бредут до Громов. — Дурак ты, Волков.

//

В пятнадцать лет у Санька дома они находят кассету его родаков. Серёжа позорно краснеет, но не отрывает взгляда, пока они втроём как идиоты сидят и гипнотизируют кино. Девушка на экране громко стонет, а Санёк нервно посмеивается. После отматывают на момент, откуда запись началась и неловко расходятся. Серёжа после этого долго смотрит на руку Олега в своей ладони, трогать друг друга после увиденного странно и почему-то по-особенному приятно, как будто по-другому, но они с Олегом больше не заговаривают о кассете, а Санька обходят в школе и у гаражей ещё месяц. В 98-м гремит кризис. Серый с Олегом наблюдают за очередями в банках, пока пинают друг другу камень с обочины. Им по семнадцать, Олег вытягивается, начинает околачиваться у турников во дворе детского дома и на радость Серому подтягивается на спор, потому что тот вечно берёт его на слабо. Зимой, когда всё заметает снегом, а траву укрывает сугробами, Волков вытаскивает Серёжу на улицу, заматывает его вторым шарфом и требует оценить его паркур с гаражей. По большей части, он падает лицом в сугробы, а Серый хмурится и порывается подбежать после каждого кувырка, но у Олега такой довольный вид, что Серёжа объявляет ему десятку за технику и докидывает баллы за особенно грациозное приземление рожей в снег. Ходить по району вдвоём можно, но забредать в чужие не стоит. Начистят физиономию за длинные серёжины волосы и просто за то, что мимо проходили. Олег составляет им маршруты, но Серый каждый раз попирает его правила и получает по лицу, после чего почти равнодушно жмёт плечами, мол, да все так получают, не отхватывают только девчонки и взрослые, а парни — длинноволосые или нет, неформалы или среднестатистические качки со спортика на районе — раз в неделю стабильно прикладывают лёд к фонарям. Однажды их прижимают за гаражами свои же. — Короче, — тщедушный пацан чуть старше Олега, Лёха, живёт в доме Громов и учится в «Б» классе, — есть тема. Волков знает все эти темы и под кем пацаны ходят, и ему не нравится эта банда, не нравится, как Серого скручивают двое старшаков и к чему всё это идёт. На районе не страшно. Летом они с Серёжей добегают на спор до колонки в соседнем дворе, где начинается чужая территория, а после носятся от пацанов по площадкам — ничего особенного. Пока бежишь, набирается толпа, к вечеру пиздятся человек десять, а после все расходятся спать. Лёха выбирает другой путь. Он старше, потому что оставался на второй год, туповат, мелковат, но лет в шестнадцать связывается с выпускниками, те принимают его в банду, а после выясняется, что пацанов крышуют с зоны. Они обносят ларьки, контролят точки на рынках. Пока им нет восемнадцати, никакой ответственности они не несут, у ментов хватает «взрослых» дел. Иногда Лёха с пацанами пиздит взрослых мужиков, решивших поучить парней уму-разуму. И ему тоже ничего за это не бывает, просто потому что. Дядя Костя требует держаться от этой компании подальше, ему удаётся защищать Игоря, но Серёжа с Олегом не в его юрисдикции, по крайней мере, они едва ли теперь приходят к Громам на ужин, и у дяди Кости не остаётся никаких рычагов контроля. Олег смотрит на Лёху и ждёт. — Ну. — Смотри, Олежик, — Серый морщится, никому тут не дано право так называть Волкова, и рвётся из рук, за что получает по голове, — мы вас принимаем в банду. Олег ржёт, но замолкает, когда удар снова приходится по Серёже. — Его отпустите, тогда побазарим. — Вот побазарим, Олежа, и отпустим твоего рыжего. — Мы к вам в банду не просились, давай, как обычно, разойдёмся и забудем, тебе завтра алгебру переписывать, Лёх. Школьные заботы посреди взрослой жизни без будущего. Олегу уже даже не смешно от того, что они и правда всей этой сворой завтра будут переписывать контрольную по математике. — Выбора у тебя нет, Олежа, я тебе его не давал, просто делаешь, как мы сказали, усёк? Вы в банде, завтра идёте в соседний район, пиздите местных, мы следим. А не сделаешь, — Лёха вдруг оглушительно щёлкает пальцами, за спиной свистит бабочка, Серого выкручивают так, что он почти бороздит носом по земле, а Олега хватают поперёк груди и затыкают потной ладонью рот. Заточенное лезвие уродливо кромсает прядь рыжих волос. Олег воет на весь двор. Серёжа лежит на земле и оглушительно молчит. — Потом будут не волосы. Думаю, ты усёк. Парни расходятся, Олега отпускают в последнюю очередь. Он бросается к Серёже, тот садится на колени, собирает пряди и двигает челюстью, не плачет, не говорит с ним и только перекладывает из руки в руку волосы вперемешку с землёй. Волков сидит рядом и тянется к нему, но не смеет дотронуться. — Пойдём домой, — Серёжа уходит из-под рук, поднимается сам и тихо бредёт в сторону детдома. Волосы отправляются в конверт. У них обоих есть по такому конверту, где лежат первые состриженные ещё родителями волосы. У Олега почти не отличить, у Серого первые локоны совсем светлые, почти белые, Волков боится, что через пару лет у него в волосах появится седина. Серёжа подхватывает тупые ножницы и уходит в общую душевую, прекрасно зная, что Волков тащится следом. Там влажно, они оскальзываются на плитке, воняет сыростью, стричь самого себя неудобно, ножницы заедают и прорезают не там, где нужно. Олег отнимает их, просит Серого наклониться над раковиной и осторожно отстригает прядь за прядью. Ржавые лезвия изрезают всё нутро, Серёжа, склонившись над раковиной, упершись в мокрую кромку руками, плачет.

//

Наутро Ленка из параллельного загоняет их в раздевалку и насильно достригает Серёжу так, чтобы смотрелось не так убого, как сделал Олег в тусклом свете детдомовской душевой. Серёжа не благодарит, подхватывает рюкзак и уходит в класс. Они молчат почти весь день, Серый что-то варит внутри и прячет синяки на запястьях, подтягивая рукава рубашки. Выходит плохо, потому что из рубашки он вырос ещё год назад, а новых его размера никто в детдом не жертвовал. Ночью Олег просыпается от возни. Он привыкает спать вполсилы, краем сознания прислушиваясь к Серому. С тех пор, как тот рассказывает ему, что мёртвый отец приходит ему разъяснять за жизнь и отчитывать за неверные решения, Олег незаметно для всех подтаскивает свою постель чуть ближе к серёжиной и первое время ночью совсем не спит — слушает и внимательно смотрит. — Эй, — он разжимает серёжины пальцы и будит его ночью, когда слышит, как тот перебирает ногами, комкая казённое одеяло с надписью «ноги» внизу. — Я тут. Серёжа в такие минуты приходит в себя многим позже, иногда совсем не понимает, где он и кто с ним, так и засыпает на груди Олега, не приходя в сознание. Волков учится укачивать его, едва различимо бормотать куски сказок и подслушанных историй со двора, разжимать серёжины руки, пока тот не наставил себе синяков и отваживать призрак карающего отца. Они оба с синяками под глазами, перед лёхиной бандой появляются поздно вечером, выглядят почти равнодушно, но Волков выступает вперёд и закрывает Серёжу плечом. Знает, бесполезно за него просить, Лёхе нужно, чтобы оба прошли испытания, да и Серый гордый, не останется в стороне. Серёжа наматывает велосипедную цепь на руку и первым уходит за дом, не ждёт Олега и больно наносит первый удар пацану с чужого района. Олег получает по лицу, дерётся на кулаках и не достаёт вручённую лёхиной бандой арматуру. Приходится бежать, когда на горизонте объявляются старшаки, Лёха наблюдает со стороны и довольно кивает — приняты. После школы теперь изредка Серёжа берёт у Олега тёмные вещи, и они вместе с Лёхой и его бандой идут обносить ларьки. Воруют по мелочи, скидывают в общак. Ни Волкову, ни Разуму ничего из этой кучи хлама брать не хочется, они одинаково хмуро смотрят на щедрые подношения за отличную работу и идут домой. Серёжа презрительно отпихивает олимпийку, на что Лёха только ржёт и неприятно трясёт его за плечи. — Рыжий, нельзя быть таким прин… ну с принципами. Типа правила у тебя есть в башке, да? Чё, краденое не носишь? Олег понимает, что принципы у Разума только в отношении Лёхи: они не в первый раз воруют, никто просто за руку не ловил, и кроссы у Серого не просто так вдруг появились, пришлось их немного замарать, чтобы никто не увидел, что новенькие, неразношенные, но Серёжа тогда прыгал вокруг Олега, притащившего добычу, и бровью не повёл, примеряя краденное. Дело было в том, что Лёха их заставил и подминал теперь под себя, Серёжа дёргался от него и кривился от самого себя, когда понимал, что слишком заметно шугнулся. У Разума своя мораль. Он просто ненавидел Лёху. Они забирают продуктами. Жрать нечего, а на рынке хватает списанных товаров. Однажды Олега просят прийти без Серёжи. Лёха сидит за гаражами один, смолит, протягивает сигарету Олегу и неприятно смеётся. — Будешь, спортсмен? Волков равнодушно соглашается, они курят молча, Лёха сидит на корточках и всё никак не начинает разговор. Вокруг него бычки, и, кажется, он тут давненько околачивается. — Скажешь, зачем позвал, или я пошёл? — Да погоди, Олежик. Сядь, а, чё гоняешь по кругу? Волков пристраивается на бревно напротив Лёхи, руки в карманах джинсовки, спортивки вытянуты на коленях, кроссы стоптаны, зато удирать в них удобно. Вся жизнь — одна беготня по дворам и за гаражами. Олег скучает по зиме, когда можно прыгать с невысоких крыш в сугробы и слышать, как Разум радостно оценивает его неумелые кувырки. Ему вдруг страшно начинает не хватать Серого рядом, будто место пустует, и так сразу тоскливо, что Волков снова подрывается с места и рявкает, что сейчас уйдёт, если Лёха не объяснит ему, зачем позвал. — Ладно, волчара, сюда слушай, — Лёха жмётся, встаёт на ноги, тушит сигарету в привычном месте, где темнеет пятно на стене, — дело есть. Пойдёшь один. Вот, тут, короче… вот с этим осторожно, не дёргай. Спрячь эту штуку, — Волков не берёт протянутый свёрток, и Лёха раздражённо пихает ему в руки, заставляет взять и держит своими пальцами поверх. — Если трясти будешь — рванёт… помолчи! Я один раз скажу, а ты следи за мыслью, да, Олежа? Вот так. Пойдёшь послезавтра к одному дому, адрес дам, нужно оставить это в подъезде и дождаться, чтобы туда один человек зашёл. Обязательно зашёл, понимаешь? У Лёхи глаза бегают, он бормочет, рук не отпускает, изо рта слюна брызжет прямо на джинсовку Олега. Волкову страшно, Лёхе тоже. — Какой ещё человек, Лёх? Ты чё, ты хоть понимаешь? — Понимаю, понимаю, Олеж, всё понимаю, и ты тоже это, ну всосать должен, да? Ты это сделаешь, потому что на тебя не подумают, ты новенький, тебе восемнадцати нет ещё, а если не сделаешь, — Лёха говорит ровно, нечитаемо смотрит куда-то Волкову в шею, — мы твоего рыжего на лоскуты, понимаешь, Олеж? Понимаешь? Ты всё понимаешь. Спрячь только. Вот это спрячь, завтра адрес дам. — Лёш… — Олег готов расплакаться, на колени встать, только бы Лёха сказал, что шутит и это всё очередная проверка на лоха, зассыт Волков или нет, но тот безумно смотрит сквозь него и наконец-то разжимает руки. — Надо, Олеж, надо. Иначе рыжего того, волосами не отделается. Сделай, по-братски. Ты сможешь. Олег не знает, сколько так стоит со свёртком в руках, когда Лёха шмыгает за гаражи и уносится домой, в сторону Громов. Внутри разгорается желание рвануть следом и принести всё это дяде Косте, Фёдору Ивановичу, броситься к тёть Лене, чтобы хоть кто-то защитил. Но у него на кону Разум. В голове калейдоскопом отрезанные волосы, недельное затишье днём и мутные ночи, когда Серёжа возится по постели в попытке наказать себя за глупые, неправильные, трусливые решения. Спустя много лет Олег признается Серёже, что по-прежнему считает своё решение единственно-верным. Он уносит свёрток с собой и прячет его во дворе детдома.

//

— Олег, давай уедем? — Серёжа не дослушивает, сам всё прекрасно понимает, хмурится и выбирается из одеяла. — Куда? Денег нет, тачки тоже, на попутках? И куда дальше? Что там делать? — Разберёмся. — Серый, они тебя убьют. Тебя, понимаешь. Если не сделаю, как они хотят, — Олег строг, тих и уверен. Всё обдумал, пока шёл до Серёжи, пока прикапывал свёрток, пока чеканным шагом проходил коридор до комнаты мимо воспиталок. Пути назад нет, их поймают, и лучше менты, чем те, кто крышует Лёху. — Один человек, Серёж. — Там рванёт так, что будет не один. — Плевать, зато ты жив будешь. — А где будешь ты потом? Думаешь, они отпустят? Серёжа устало злится, видит, как Волков смотрит куда-то сквозь и укладывает его спать. Он остаётся у постели, сидит, завернувшись в одеяло, и не лезет к Олегу, тянущему к нему руки. — Ты спи, моя очередь тебя охранять, — смеётся, как может, чтобы Олегу полегче стало, кладёт ему руку на лоб и просит поспать. В ту ночь Серёжа спит без сновидений.

//

Наутро Олег бледный, в столовке ест мало, не обращает внимания на воспиталок, уносится в комнату, прихватывает джинсовку, а заодно и Серого под локоть. — Прогуляем? Лёха всё равно их найдёт, но Волкову нужна передышка. Они прыгают по гаражам и почти пробивают кроссы гвоздями на стройке — Олег едва успевает удержать Серёжу, пока тот не наступил на торчащий штырь. У них укромное место в глубине дворов за кустами, там с тех пор, как оба попадают в детский дом, Разум зарывает секретики, а Волков обрывает траву на свистульки. Они долго лежат на земле и смотрят в понурое небо. Олег хлопает по карманам и выуживает помятую колоду карт — угнал из комнаты. Пацаны хватятся, но Олегу плевать, сегодня последний день, когда ему понятно, как жить и Серый рядом. Тот пихает его в бок, устраивается поудобнее на траве, отбирает карты и раздаёт на дурака, прижимает колоду камнем и щурится. — На желания? Первые требования идиотские: они бегают показывать жопу проезжающим поездам и харкаются на дальность. Разум нетерпеливо ждёт и считает, что Олег пошлёт его в местный ларёк тырить жвачку, но Волков долго молчит, у него на кромке языка вертится желание, ладони мнут карты, и он всё-таки срывается на выдохе: — Поцелуй меня. Олег ждёт чего угодно: заливистого смеха Серого, тычка в бок, он готов получить по лицу за просьбу, но никак не готов к тому, что Серёжа, разметав карты по траве, навалится на него и мокро прижмётся губами. Волков стискивает его в объятьях, прижимает так, что воздуха между ними не остаётся, они задыхаются, расцепляют губы и снова припадают друг к другу. Серёжа лёгкий и юркий, трётся и скользит по нему в своих спортивках, не скрывающих ничего. У Олега всё внутри крутит узлом, сердце бьётся не то в горле, не то в животе. Непонятно, что делать — хочется всего разом. Хватать Серёжу за лицо и руки, подхватывать под задницу, только бы не отлипал. Серый суёт ему язык в рот, почти невинно прихватывает зубами верхнюю губу и чешет ногтями загривок. Олегу хорошо. Их отвлекает шум, но ни один не бросается в сторону. Серёжа будто лениво, с громким чмоком отстраняется, обводит взглядом их место и шепчет «никого, показалось». Вот бы и правда показалось. К рукам липнут не разлетевшиеся карты, Олег держит Серёжу совсем близко, просит: не уходи, останься, я сейчас; стаскивает джинсовку и укрывает их с головой. Чтобы мира не видно. Серёжа гладит его по щекам, прочёсывает волосы и едва заметно тянет за пряди. Олег шипит и подаётся вперёд. Переплетая ноги, укрытые джинсовкой с головой, они вскоре засыпают в траве. А вечером, когда под курткой и без неё становится одинаково темно, Серый уверенно говорит, что пойдёт с Олегом. — Это не обсуждается. Я не пущу тебя одного. Олег сдаётся. — Идём. В темноте можно взять Серого за руку и наконец-то ничего не бояться.

//

Они едва ли спят ночью. Выбираются из детдома и сбегают в своё место, где Олег снова укрывает их с головой прихваченным свитером, доставшимся ему, пока делят пожертвования. Свитер отвратительного фиолетового цвета, тёплый, шерстяной и колючий. На голое тело не наденешь. Часто мёрзнущий Серёжа таскает его чаще, и вскоре вещи мешаются так, что непонятно, где чьё, разве что футболки с Арией Серый всегда оставляет Олегу. Под свитером душно, но никому не хочется выныривать из тёплого мирка. Серый всю ночь трогает Олега: гладит по лицу, будто видит впервые, пробирается пальцами под джинсовку и впервые ныряет за резинку спортивок. — Можно же? Они трутся друг об друга, возятся и не очень понимают, что делают. Помогают руками, Олег стаскивает с Серёжи штаны и прижимает к себе, целует мокро и долго. Им много не нужно: всё заканчивается тем, что Серёжа спускает Олегу в ладонь, а тот кончает от того, как Серый жмётся к нему и тихо стонет. Обтерев руку о влажную траву, Волков суёт её Серёже под футболку, обнимает за спину и прижимает к себе, не дав натянуть штаны обратно. Утро наступает слишком быстро, день сонный и муторный, они, наплевав на все приличия, приходят в школу, чтобы поесть в столовке и пробраться в общий душ за спортзалом. Олегу плевать сегодня на всех, он раздевается перед Серёжей, краснеет, но не отводит взгляда от его белой кожи, подчёркнутой синяками, царапинами от ногтей и редкими веснушками. Вместе стоят под холодной водой, целоваться мокро и ужасно приятно, их знобит, а от мыла волосы у Серого становятся жёсткими. Олег отряхивается, как пёс, брызгается в Серёжу и ловит его губами. Перед чужой смертью невозможно надышаться. У Олега сильно сбоит мораль и нравственность в том месте, где дело доходит до Серого. Стоя у красивой парадной с рюкзаком наперевес, чувствуя взгляд Разума на затылке, он вдруг отчётливо понимает, что боится только одного: как бы не подумали, что Серый тоже замазан. Описанный Лёхой мужчина заходит в дом. За ним женщина с девчонкой. В этот момент Серёжа закрывает ему глаза рукой. Олега выворачивает на ухоженный газон рядом с цветами в шине. Кто-то из выбежавших соседей помогает ему утереться и спрашивает их с Серёжей, что случилось, может, видели кого-то, но Серый — бледный и потерянный — только качает головой и помогает Олегу подняться. Их никто не замечает, когда они выходят из собравшейся толпы, нужно добраться до дома, но Олега скручивает так, что он ложится на тротуар у низкого заборчика рядом с теми, кого удаётся вытащить живыми из дыма, и закрывает глаза. Серёжа шипит, что нужно валить, но Олега не поднять так просто. — Ладно, лежи тут. Когда дело касается Олега, у Серёжи откуда-то берётся нечеловеческое обаяние заболтать любого, кто сможет ему помочь, сила дотащить Олега до милицейской машины и стальные нервы, чтобы доигрывать спектакль до конца. — А, Грома-то? Думал, у Кости один сын, — мальчишек отправляют с участковым, когда Серёжа умело частит о том, что случайно шли мимо, может, Олегу от дыма поплохело, может, в голову что-то прилетело, ничего не видели, ничего не слышали, да и с ним такое бывает, вот выбрались на прогулку до центра, а с ним такое, но дядя Костя поможет, знаете ведь дядю Костю Грома с южного района. — Мы друзья Игоря, дядя Костя… — Серый заламывает руки и картинно вздыхает, краем глаза проверяя бледного Олега, подтянувшего колени к подбородку на заднем, тянет к нему руку и крепко стискивает мокрую ладонь. — Он нам помогает. Мы детдомовские. Оставшийся в своём уме край сознания Олега даже хочет восхититься той святой простотой, которую из себя выжимает Серёжа. — Помочь? Может, тебя донести? — участковый без имени получает синхронное «нет». Серый вытаскивает Олега и каким-то макаром тащит прямо на себе, перед домом Волкова снова рвёт, Серёжа вытирает его рукавом своей спортивки и затаскивает внутрь. — Зачем к Грому? Серёжа не знает. — Отец в гараже, с моциком возится, — рапортует Игорь и подозрительно смотрит на Олега. — А с этим чё? Он равнодушно приваливается к дверному проёму и долго не пускает их внутрь. Серёжа на ходу сочиняет, что плохо стало по пути домой, а тут чёртовы Громы как раз, грех не заглянуть, раз такое дело. Шипит, не будь уродом, Игорь, пинает разбитым кроссом по ногам так, что Игорь с воем отскакивает. Разуваться Серёжа не думает, под ругань Грома проходит в дом и оставляет Олега на диване. — Чай ему завари, я до дяди Кости. Если приду, а ему хуже, я тебе рожу отгрызу, Гром, усёк? Серёжа не зол, он в отчаянии. Дядя Костя как-то всё понимает с порога. — Что вы натворили?

//

Олег спит больше суток, иногда чувствует рядом тяжесть чужого тела, кто-то водит тёплыми руками ему по лбу, в нос бьёт запах тёти Лены, кажется, что где-то слышно грозный голос Прокопенко, Олега раздевают разные руки, но неизменно на лоб ложатся знакомые пальцы. Серёжин голос убаюкивает и не даёт погрузиться в кошмары. На третий день, сидя в кухне в одежде Игоря, Олег, поджав под себя ногу, гипнотизирует чашку с чаем, в которую дядя Костя плеснул бальзама с верхней полки. — Пей. Легче не станет, но тебе надо прийти в себя. — Всё ведь закончилось, — Серёжа в надежде смотрит на Грома, ломает брови и садится рядом с Олегом. — Боюсь, ребятки, не в этот раз. Дело завели, а вас, похоже, подставили. Олег бледнеет. — Зачем? — Тот мужик был журналистом, копнул, где не следовало, не мне вам рассказывать, сами по этим улицам ходите, — Гром устало вздыхает. — Игорь! Открой, Федя, наверное, пришёл. Фёдор Иванович злее Грома, он вваливается в кухню с бумагами, бросает их на стол и грозит Волкову пальцем. — Ты почему к нам не пришёл?! Я тебе столько раз говорил, не связывайся! В первую голову — к нам, потом уже ваша самодеятельность. Олег, я же столько раз тебе говорил. Этот в колонию загремит, — Серёжа даже ухом не ведёт на предсказания Прокопенко, — а ты… ты хоть представляешь, что теперь? Скоро совершеннолетие, дело громкое, кого-то посадить надо, а эти ваши дружочки из шайки уже накатали по заявлению. Мол, видели тебя, знают, что планировал. Разум вскакивает с места. Он всклоченный, в огромной футболке, и кажется слишком маленьким сейчас в своём буйстве против целого мира. — Но это неправда! Это всё Лёха! Его и сажайте! — звучит наивно, Серёжа даже топает ногой. — Не Лёха был у парадной, Серёж, — Гром не пытается его осадить, и вдруг по его спокойному тону Олег понимает, что сделать уже ничего нельзя. — Что со мной будет? Дядя Игорь переглядывается с Фёдором Ивановичем. — Серёж, выйди. Разум не двигается с места. — Говорите при нём, я всё равно ему всё расскажу потом. — Скоро осенний призыв. — В армию его хотите? — Серёжа хмурится, но, кажется, его слегка попускает. Армия не тюрьма, два года не десять, он дождётся, поэтому медленно возвращается на место и стискивает руку Олега под столом. — Не совсем. Когда они слышат «Грозный», то Серый мотает головой. Нет, армия — ещё куда ни шло, но не туда, не на войну. Никто из них этого не заслужил. Они все оборачиваются на Серёжу, который будто со стеной разговаривает и убеждает кого-то третьего, что Олег не должен погибать на чужой войне, в них тут ни капли патриотизма, первая чеченская всё им показала, на афганцев насмотрелись все от мала до велика, и Серый никуда его не отпустит. — Серёж, у нас будет шанс выслать его и убрать из дела, — терпеливо объясняет дядя Костя, но Разум не слышит его. — Олег, уходим. У выхода Волкова тормозит Прокопенко. — Олег, не делай глупостей, это хороший шанс. — Тюрьма или война? Вы об этом всегда говорили, когда Серого в колонию оправляли, а меня «ещё куда-нибудь»? Фёдор Иваныч, — Серёжа ждёт его на лестничной клетке и нетерпеливо топает ногой, так что слышно на весь этаж, — я не хочу туда. — Раньше надо было думать, сынок, — последнее слово набатом бьётся в голове, и Олег, оглушённый, выскакивает из квартиры. Они в этом дне потеряны. Серёжа бредёт по бордюру и держится за волчье плечо, в детдом не хочется, тогда они уходят на своё место, ложатся в траву, Олег устраивает голову у Серого на груди и долго лежит, не шевелясь, пока рука не затекает. — Что нам делать? Спрашивает и не особо надеется на ответ, но Разум вдруг выпутывается из объятий, подкатывает штанины, весь поправляется и просит его дождаться. Олег ложится обратно, вещи пахнут Игорем, и он стаскивает куртку, сворачивает и кладёт под голову. Дует прохладный ветер, и можно представить, что ничего не произошло, всего лишь плохой сон, какие с ними уже случались. Спустя минут двадцать вдали слышится рокот мотора. Олег лениво поднимает голову и видит, как Серый неаккуратно доезжает до него на мотоцикле, едва не проехав колёсами по голове. Олег успевает вскочить с земли, но куртку Грома уже не спасти. — Только не говори, что это дяди Кости. — Он нам больше нужен, — спокойно докладывает Разум и сдвигается чуть дальше, чтобы Олег сел спереди. Волков лучше обращается с мотоциклами, Фёдор Иванович его как-то даже учил. Серому наука не далась, но базовые функции освоил, а там уже дело житейское: вскрыть гараж, вытащить мотоцикл и добраться до Олега. — Правда, хочешь уехать? — Есть другие идеи? Олег качает головой и устраивается спереди, обнимает себя чужими руками и выводит мотоцикл из травы. Они доезжают до залива, скидывают вещи на песок и долго бегают по пляжу, пока голова не кружится, пока не рушатся без сил друг на друга. Кругом никого, темнеет, ветер нагоняет тучи и также быстро разгоняет прочь, у Серёжи заполошно колотится сердце, он тревожно вглядывается в Олега и подлезает под руки, целует, тычется лицом в шею и требует обнять так крепко, чтобы стало тепло. Их продувает у воды. В носках песок, в кроссовках тоже, он неприятно сдирает кожу, но Серёжа думает, что это ничего, им бы только вырваться, выехать на большую дорогу и скрыться с глаз проклятого города. Он молча сопит Олегу в затылок и больно стискивает его бока, когда понимает, куда они приехали. Олег от неожиданности охает, и мотоцикл под ними виляет по дороге. Они тормозят у входа в участок. — С ума сошёл? Разворачивайся! — Серёж, — Олег не может сказать это в лицо, поэтому крепко держит чужие руки на себе и просит не шевелиться и дослушать, — я… я ведь человека убил, — спокойно, ровно, но безнадёжно, Олег вминается позвоночником в чужую грудь, край футболки у шеи становится влажным. — И не одного. Наверное, мне плевать, мне только бы тебя не трогали, понимаешь? Но я не знаю, как возвращаться и куда, мы уедем, а дальше как? Думаешь, нас искать не станут? Мне кажется, я должен туда поехать. Но я вернусь. И привезу тебе ликёр, мандариновый. Серёж, ты мне веришь? Серёж? Серый молчит. Целует его в загривок, совсем невесомо. Думает о своём и больно стискивает, так что Олег больше не понимает, это его сердце так частит или серёжино. — Я пойду с тобой, — «туда», в участок, к Грому и Прокопенко, исполнять задуманное и списывать Олега со счетов этого города. — И я тебя буду ждать. Олег, обещай, что вернёшься. — Обещаю.