Всполох огня

      Игорь точно и не знал, как это у них с Разумовским началось. Может, ещё при первой встрече, когда Гром по делу Чумного Доктора заходил к миллиардеру, узнавал, что там да как. А может, позже, когда он спас мальчишку от нападения последователей того самого Чумного Доктора, и рыжий к нему под утро на порог заявился с пряным кофе из кофейни, которую Игорь, будучи скрягой относительно своего питания, обходил стороной. А зря, было ведь очень вкусно.       Да по сути это и неважно, как закрутились-завертелись их отношения, важен был сам факт, что теперь они были вместе. Вместе решали вопросы, неурядицы, просыпались и засыпали вместе, искали повод встретиться в течение дня хотя бы на мгновение.       Серёжа частенько привозил Грому кофе и обед прямо в участок, зная, что майор забудет поесть вовремя, а кофе из местной кофемашины с натяжкой можно было назвать благородным напитком — на вкус кислятина с жжёными желудями.       Сам Игорь тоже иногда выкраивал под предлогом работы возможность забежать к Разумовскому в офис, так скажем, посмотреть на большом экране видео с видеорегистраторов, камер и так далее, мотивируя это тем, что с технологиями младшего можно рассмотреть на записях больше деталей, чем на еле фурычащем компьютере в участке, материнская плата которого совсем скоро вскипит.       В принципе, с этого тоже начинались их отношения — с ненавязчивых, будто случайных встреч по работе или «ой, мимо проходил, решил поздороваться». Сейчас даже забавно вспоминать, насколько они были не уверены в своих невесть откуда взявшихся чувствах, боясь, а вдруг так, просто «ветром надуло». Или даже, если им не кажется, и возникшие чувства реальны, то каковы шансы, что второй мужчина примет их?       Серёжа из них двоих переживал об этом больше всего, ведь, работая на износ и будучи вечно погруженным в коды и программирование, для него было чуть ли не впервые испытывать влюблённость, да ещё и к представителю того же с ним пола.       Парень дико стеснялся Грома, говорил неуверенно и постоянно прятал глаза, хоть и сам первым начал делать шаги к их общению. Игорь, неожиданно для себя, находил это очаровательным.       Игорю вообще Разумовский ещё с самой первой встречи показался непривычно и притягательно милым и скромным человеком, совсем не таким, каковым Гром мог себе представить человека с обложек журналов да и с таким большим состоянием в столь юном возрасте.       Разумовскому нет ещё тридцати, а он уже один из самых успешных предпринимателей страны, не все бывалые дельцы столь успешны. Как парень не растерял свою невинную и ласковую натуру на всех тех злачных вечеринках, которые ему приходилось посещать, Игорь не знал, но определённо восхищался этим.       Честно говоря, когда майор заметил за собой мысли о рыжем программисте, то не сразу понял, что его интерес к парню не только рабочий, но и вполне личный. А когда уж понял, то твёрдо решил, что они с Сергеем разного поля ягоды, и он, суровый питерский майор полиции, совсем не пара утончённому мальчишке с детдомовским прошлым. Да и внутренний гомофоб, которого в нём воспитали улицы, противился возникшим чувствам.       Но он быстро привык. Да и как уж тут не привыкнуть и не проникнуться объектом воздыханий ещё больше, если этот самый объект, однажды, по чистой случайности, оставшись у Грома в квартире, готовит самую вкусную яичницу из всех, что мужчина когда-либо ел, да ещё и так аккуратно и нежно обрабатывает ссадины на лице после очередной драки в процессе исполнения своих должностных обязанностей.       Игорь был полностью очарован.       Грому и сейчас нравилось ощущать прохладные пальцы миллиардера на своём лице и теле, когда тот, бурча под нос недовольства методам Игоря, ватным диском протирает ему ушибы и дует на повреждённую кожу.       Серёжа каждый раз сетует, что старший мог начать хотя бы электрошокером пользоваться и поберечь свои руки, а Игорь ему в ответ только криво улыбается и всегда тянет Разумовского на себя, сажает на колени, и они подолгу сидят так, обнявшись, вдыхая родные запахи друг друга, просто наслаждаясь теплом.       Вместе им было комфортно молчать.       Серёжа у Игоря упорно ассоциировался с пряным сладким кофе, кислыми конфетами-червячками и грушами, которые всегда имелись у них дома. Дома у Игоря, в его убитой в хлам квартире, которую ни один из них не спешил перестраивать.       Грому было просто не до этого, все мысли были заняты работой, всей той бумажной волокитой, свалившейся на него в тройном объёме после того, как Дубин вышел в двухнедельный отпуск. Да и разве это не так, что с любимым рай и в шалаше? Вот и Игорь так думал.       Серёжа же относился к некогда холостятскому обиталищу возлюбленного с особым трепетом. Он восторгался архитектурой, облупившейся «красиво» штукатурке, разломанной стене кухонного проёма — мелкому нравилось это всё, и он старался законсервировать их гнёздышко нетронутым.       «В этом столько жизни, Игорь, погляди! Представляешь, сколько видели эти стены? Целая история, в которой наши жизни лишь мимолётное мгновение!» — восторженно лепетал парень, а Гром даже под дулом пистолета не смог бы отвести взгляда от горящих глаз Разумовского, от лёгкого румянца на его точёных скулах и той радостной улыбки, что появлялась всякий раз, когда речь шла об их квартире.       Сергей бесконечно любил скрипучий дубовый пол, лепнину на потолке, огромное окно в гостиной, у которого они поставили два новеньких кресла для совместных, поздних-поздних вечеров, когда в городе уже включалась подсветка, вытягивающая из тьмы соборы и храмы.       Игорь бы с пеной у рта доказывал, что вид — это не самое прекрасное, что есть в их квартире, что прекрасней Серёжи, нежащегося в лучах утреннего солнца в объятиях майора, нет ничего чудесней, нет ничего дороже. Но Гром никогда не скажет этого вслух. Наверное, потому, что впервые в жизни боялся спугнуть своё счастье, столь неожиданно и просто нашедшее его.       По факту ведь так и было, Игорь даже не пытался завоевать внимание рыжего, не пытался привлечь его, очаровать, Игорю вообще было не до этого. Пускай он и спотыкался о мысли о Разумовском, пускай и искал с ним, частично неосознанно, встречи, Гром всегда ставил работу на первое место и поэтому даже не мог надеяться, что у него когда-либо будут здоровые отношения.       А они были, появились так же легко, как и вещи Разумовского в его квартире. Всё по классике.       Сначала забытый пиджак — Игорь тогда случайно столкнулся с Серёжей, работая под прикрытием на одном из слётов питерских богачей. Они тогда вместе покинули невероятных размеров кальянную, вычурно украшенную золотом, шелками, бархатом, столь сильно напоминающую виданный в сериалах по телеку арабский шатёр. Игорь тогда хотел отвезти младшего домой, ведь тот был жутко пьян и засыпал практически на ходу, но к Игорю тогда оказалось ближе.       Затем была зубная щётка — Сергей в благодарность о помощи с одним небольшим дельцем, связанным с проверкой одного сомнительного спонсора, пришёл к Игорю под вечер с несколькими коробочками суши из дорогого ресторана. Гром тогда неумело пытался пользоваться палочками, постоянно роняя их, немного злясь на себя, ведь у Разумовского получалось ловчее. Серёжа пару раз помог ему, считай, покормил с ложечки, точнее палочек, когда очередной ролл размок в соевом соусе и развалился.       Было приятно.       А после рыжий уснул прямо за столом, просто в какой-то момент рассказа Игоря о работе парень уткнулся носом в сгиб локтя и засопел. Зубную щётку он, оказывается, взял с собой чуть ли не специально, Игорь в итоге оказался совсем не против.       Дальше были зарядки, проводочки, два жёстких диска — Игорю нужна была помощь с выслеживанием одного преступника, дело было не его, но с тем ублюдком счёты были личные. Удобнее, конечно же, было бы заниматься всем этим в офисе, но у Грома всё досье было по стенам квартиры расклеено, а Серёжа был не против приехать.       Так и пошло одно за другим, и вещи Разумовского стали находиться в квартире майора то тут, то там, в холодильнике чаще появлялась еда, как правило, та, что они не доели с вечера, но всё же. Было хорошо и как-то естественно, ни один из них не задавал вопросов по этому поводу, всё шло своим чередом.       Тогда они ещё не были в отношениях.       Наверное, переломным моментом стал тот, когда часа в три ночи старая неубиваемая нокия майора разразилась отчаянным воем звонка, резко выдёргивая мужчину из объятий сна, в которые он и так не без труда погрузился после утомительного дня на работе.       У Сергея заплетался язык, он звучал крайне встревоженно, даже напугано, говорил, что его буквально выкинули с вечера в новом ресторане одного из знакомых бизнесменов.       «Я всего лишь сказал ему правду, что он нечестным путём заполучил себе это помещение!» — возмущался пьяный Разумовский, и Гром был уверен, что мальчишка махал свободной рукой, как бы пытаясь показать масштаб проблемы.       Игорь даже не уточняет, почему Сергей звонит ему, а не вызывает себе такси, просто ляпает, мол, скажи, где стоишь, я приеду. И Разумовский начинает описывать в мельчайших подробностях двор, стены домов, арку, ведущую к односторонней дороге проулка, даже какие цветы растут в центральной клумбе, облекает в слова, смеётся с голубей, которые забавно борются за рассыпанные кем-то семечки. А вот адрес сказать забывает.       Игорь слушает, улыбается пьяному говору младшего, пока натягивает джинсы, футболку, куртку, не забывает о любимой кепке. Игорю нравится, насколько развязывается язык у Сергея, нравится, как тот хихикает и смущённо извиняется за своё поведение.       Игорю всё это нравится, оттого совсем не жалко терять драгоценные часы сна, не жалко ехать в какие-то ебеня, чтобы забрать Разумовского, с которым они даже не друзья. Или то, что между ними было, уже можно было назвать дружбой? Игорь был не уверен, что хотел «дружбы» с Разумовским.       У Грома во дворе мотоцикл Прокопенко, который он одолжил у начальника, даже не спросив, знал, что Фёдор Иваныч не даст добро на наглую эксплуатацию его железного жеребца. А Грому тогда мотоцикл позарез нужен был. Как он иначе-то к байкерам в доверие втёрся бы?       Игорь знает Петербург как свои пять пальцев, а районы, где водятся потенциальные преступники высших кругов, тем более, потому найти нужное место оказывается совсем не трудно. Рыжая макушка Разумовского даже под приглушённым светом старенького фонаря горит огнём, выделяясь на общем фоне тёмного двора ярким пятном.       У Серёжи тогда руки озябшие были, губы посинели, а на правой скуле был мокрый след от удара, содравшего кожу, нижняя губа рассечена. Игорь был готов взорваться, как три сотни тонн тротила, но всего лишь отметелил двух охранников, по чьей вине у Сергея были повреждения.       Разумовскому не понравилось, что Гром тогда полез в драку, всё лепетал, мол, сам он нарвался и сам был виноват, а майор даже слушать не хотел. Ему не нравилось думать, что у кого-то чесались кулаки, и его Серёжа попал под раздачу, пускай и за свои слова.       По пути в офис Разумовского Серёжа тесно прижимался к нему со спины, крепко обхватив вокруг пояса и сжимая футболку Грома в кулак. Игорю было спокойно, когда младший был так близко, и тепло их тел становилось общим.       Тогда, остановившись у башни Vmeste, Серёжа неожиданно целует его, вжимается губами в губы майора, но поцелуй не углубляет. Совсем невинно, точно они школьники на первом свидании, и ни один не рискует отодвинуться первым. И всё же, это делает Игорь. Гладит Разумовского по затылку, лбом к его лбу прижимается. Интимнее некуда.       «Поднимешься?» — едва ли различимо прошептал рыжий.       А Игорь только и смог что ответить: «Поднимусь».       Это был первый раз, когда он остался на ночь у Разумовского.       Да, наверное, это и стало точкой невозврата, когда они в обнимку просидели до самого рассвета, просто оставаясь рядом с друг другом и не говоря ни слова, им и без разговоров было отлично. По-домашнему даже.       Игорю совсем не хотелось тогда уходить на работу, ему было так спокойно рядом с юным миллиардером, но долг есть долг, и ему от него не отвертеться.       Тогда он прижался губами ко лбу уже почти дремлющего Сергея и пообещал вернуться к семи вечера. Сказал тому на ухо: «Помнишь, ты мне шампанское как-то предлагал?» — а Серёжа на его хриплый от долгого молчания голос только улыбнулся скромно, погладил по запястью.       «Без тебя так и не открыл»       Они ни разу не говорили, что любят друг друга, никогда не говорили, что — «вот теперь мы официально встречаемся!» — это произошло само и было понятно, как дневной свет. Это было правильно, и ни один не сомневался в этом. Да и зачем, если любимый человек рядом, и вы понимаете друг друга без слов?       Сегодня у Игоря день не заладился с самого утра — он проснулся один, в холодной постели, в пустой квартире — Разумовский уже третий день не спал дома да и Грома в офис не пускал, всё готовился к презентации нового обновления для своего приложения. Сегодня как раз была презентация, и, пожалуй, от осознания этого Игорь был целый день как на иголках.       Он соскучился.       Страшно сильно соскучился по прохладным рукам возлюбленного, по его ласковой улыбке, по объятиям и поцелуям. Гром соскучился по Серёже, и от нехватки любимого человека совсем не мог сконцентрироваться на работе полностью. Нет, разумеется, он выполнял все поставленные задачи и даже сверх того, просто порой зависал посреди действий с пустым взглядом, слишком явно и резко ощущая тактильный голод.       Это мешало и было совсем не похоже на него прежнего.       Ещё не добравшись до участка, он сорвался в погоню за несчастным воришкой-неудачником, который решил в ранний утренний час стащить из круглосуточного магазина пачку пельменей и бутылку дешёвой водки.       Кто же мог подумать, что воришка окажется отличным паркурщиком, который помотает Грома по подворотням, а потом ещё окажет вооруженное сопротивление. Уж Игорь-то точно не ожидал, оттого запыхавшись, он, в своём немного рассеянном состоянии, едва не пропустил удар перочинным ножом в живот. Успел схватить лезвие ладонью и отвести удар, и уж лучше было повредить руку, чем истечь кровью из пуза.       Впрочем, задержание он по итогу провел успешно, нарушитель порядка был сдан в кутузку до следующих разбирательств, а сам Гром продолжил исполнять свой долг лучшего полицейского Санкт-Петербурга.       Прокопенко опять ругал его в своём кабинете, мол, нельзя так фанатично, Игорь, долг свой исполнять, можно и доисполняться. Фёдор Иваныч за него как за сына переживал, ругал по мелочи и за «проступки» посерьёзней, вроде того, на Дворцовой площади.       Жаль только, день как начался, так и продолжился. В небольшой стычке на другом задержании он получил пару ударов по почкам и лицу, и теперь под глазом налился синяк, а рассечённая бровь горела от малейшего шевеления.       Серёжа будет страшно недоволен, распереживается опять и будет ещё больше осторожничать в своих прикосновениях, словно Игорь сахарный и может рассыпаться даже от самого невесомого касания.       Игорю хотелось сорваться с работы раньше положенного, и это заметили даже самые невнимательные коллеги, которые весь последний час не упускали возможности пошутить и пожурить Грома. Они то и дело спрашивали, с чего это Игорь после второго задержания такой дёрганный стал и часто поглядывал на настенные часы.       «Что, свидание у майора?» — давил лыбу Цветков, а Грому так и хотелось рявкнуть короткое, но ёмкое «Да», но вместо этого он щурился и подшучивал в ответ.       «А что, завидуешь?» — добрый хохот коллег хоть немного отвлекал Грома от считания минут.       Отчёт совсем не писался, ещё более кислый с непривычки кофе не пился, уж больно разбаловал его Разумовский хорошими напитками, а под вечер оперативных выездов, как назло, не было. Активная первая половина дня, и совершенно тухлый вечер.       У Серёжи презентация обновления заканчивается в семь часов вечера, у Грома смена до половины восьмого, а ехать ему в офис возлюбленного порядка двадцати минут. Игорь срывается раньше, не может так больше сидеть, концентрации ноль, а руки с каждой минутой всё сильнее сводит судорога от жажды прикосновений.       Игорь отвык быть так долго один, он три дня не видел Сергея, даже толком не слышал его голоса. Серёжа непривычно для себя писал односложные «поел», «устал» и больше интересовался самим Громом.       Игорь знал: это верный знак того, что Серёжа не спит, пьёт только энергетики и закидывается чем попало из огромного автомата со снеками во всю стену. Но Игорь знал, что если бы заявился к Серёже с целью проверить того, накормить и спать уложить, это сбило бы Разумовского с мысли о работе и ему было бы сложно опять собраться, отвлечься от майора. Игорь знал: не одному ему хреново.       У офиса Разумовского он пробивается через толпу журналистов, что всё ещё не желали уходить после презентации, надеясь, что Разумовский выйдет к ним и даст хоть какие-то дополнительные комментарии. Его пропускают охранники, которым за некоторое время стало привычно лицо майора, и Игорь стал считаться у них уже за своего.       Марго услужливо вызывает для него лифт, сообщает, что Сергей устал и не в настроении принимать гостей, но всё же открывает для Грома все двери и просит быть с младшим помягче. Это удивляет, ведь Марго всего лишь искусственный интеллект, но с каждым разом Игорь начинает воспринимать её всё больше как живого человека.       — Простите, вам не… — не успевает Разумовский среагировать на незваного вечернего гостя, ворвавшегося к нему в кабинет, как замолкает, хлопает глазами, а после, чуть ли не бегом срывается навстречу Грому, — Игорь!       Они обнимаются, крепко прижимаясь друг к другу, шаря по спинам и рукам. Игорь не может надышаться запахом шампуня Сергея — у парня все тюбики с одинаковым запахом — благородный бергамот, не то что у Грома, самый дешёвый с ментолом в пачке «три в одном».       Серёжа ластится точно кот, носом трётся о плечо мужчины, тонкими своими пальчиками чуть щекочет кожу спины через плотную ткань тёмной клетчатой рубашки майора. Он весь мурашками покрывается, когда Игорь невесомо целует его за ухом, а после небритой щекой прижимается к виску.       — Соскучился, — шёпотом на грани слышимости произносит Гром, то ли говоря за себя, признаваясь в очевидном, то ли констатируя факт состояния возлюбленного.       — Ты опять подрался… — Отвечает Сергей, подставляется под руку Игоря, когда мужчина пальцами путается в его волосах.       — Сам знаешь, иногда иначе не получается.       Младший на это морщит нос, смотрит на долю так серьёзно, точно мать, готовая отчитать ребёнка за разбитую вазу, но всё же Разумовский молчит, оглядывает ещё раз царапины на лице майора, синеву, растекшуюся под глазом, замечает бинт на ладони с небольшим тёмно-красным пятнышком посередине.       — На задержании? — голос у рыжего всегда мягкий, он никогда его не повышал на Грома.       — Еле успел, — кивает.       — Будь осторожней, — Сергей знает, что отчитывать майора бессмысленно, тот всё равно от своих методов не откажется.       — Сам знаешь, как бывает…       «Осторожней ведь не всегда получается», — думает Игорь, зная, что рыжий сам достроит за него предложение, поймет и так.       Серёжа улыбается вымученно, устало, проводит своими сухими потрескавшимися губами по колючему подбородку старшего, молчаливо соглашаясь с его словами. Он прикрывает глаза, перемещает руки на плечи Грома, чтобы обнять того за шею, совсем не ожидая, что мужчина резко подхватит его под бёдра и вопьётся в губы голодным поцелуем.       Игорь сминает нижнюю губу младшего, оттягивает немного верхнюю перед тем, как провести по устам Сергея языком, проникнуть им в рот. Серёжа млеет, мычит в поцелуй, сцепляет ноги за спиной майора, чтобы держаться уверенней.       Долгожданная близость сносит крышу, выбивает воздух из лёгких, заставляя разгорячённую вмиг кожу покрыться мурашками и яркими всполохами возбуждающего огня реагировать даже на самые лёгкие поглаживания.       Игорь несёт Разумовского к столу, тот стоит к ним ближе, а рана на ладони болит и пульсирует от давления веса родного тела. Гром боялся случайно уронить любимого, если резкая пронзающая боль поползёт от ладони к напряжённому запястью, а дальше к локтю.       Он усаживает парня на стол, гладит того по бокам — через тонкий хлопок прекрасно ощущались дуги рёбер Сергея, его подтянутый живот, вздымающаяся грудная клетка и дрожание от успевшего сбиться дыхания.       Игорь целует уголок губ Серёжи, проводит дорожку мелких, совсем невинных поцелуев по щеке, прихватывает губами мочку уха Разумовского, с наслаждением отмечая, как тот задерживает на вдохе дыхание и замирает перед тем, как распахнуть рубашку Грома шире и вытянуть футболку из-за пояса джинс.       Тихий скрип и постукивание за стеклянными дверьми отвлекают их друг от друга, выдёргивают из туманного состояния полной увлеченности обратно в реальность, в серую реалию офиса Разумовского.       За стеклянными дверьми замерла женщина предпенсионного возраста со шваброй в одной руке, а вторую руку держа на синей тележке.       Уборщица.       Столь не вовремя решившая оказаться у кабинета создателя vmeste и застать их. А ведь общественность ещё не знала об их отношениях, да и лучше бы и не узнала никогда.       Их страна ещё не готова к тому, что двое мужчин будут состоять открыто в отношениях, особенно если это Разумовский, на которого равняется молодежь, и майор полиции, репутация которого вмиг слетит до нуля.       И глубоко будет наплевать, что пол возлюбленного никак не влияет на то, хороший ли человек или нет.       Женщина смотрит на них ещё пару секунд совершенно не мигая, впрочем, они с Сергеем отвечают ей тем же. Игорь не совсем осознанно сжимает руку на бедре Сергея, и тот словно выныривает из шокового состояния, краснеет, точно варёный рак, и, спрятав лицо за ладонями упирается лбом майору в грудь, прячет взгляд от глаз уборщицы.       Та отрывисто вздыхает, извиняется одними губами, да схватив тележку, уже двумя руками как можно быстрее ретируется из поля зрения мужчин. Наверное, у неё всё ещё был шок, ведь она никак не ожидала увидеть то, чему стала невольной свидетельницей.       Сергей сдавленно воет в свои ладони, его уши, кажется, алеют ещё больше, и яркий румянец ползет от лица к бледной груди. Ему было страшно неловко, и он совсем не знал, куда себя деть от этого чувства. А Игорю почему-то даже всё равно. Ну видела и видела, что теперь делать-то?       Ни-че-го.       — Господи, Игорь, что теперь делать?! — словно прочитав возникший ранее в его голове вопрос, скулит Разумовский, совершенно очаровательно кусая губы и даже не представляя насколько, даже в таком смущённо-встревоженном состоянии, он был привлекателен для Грома.       — Ничего, — Игорь проводит носом по волосам на макушке младшего, вдыхает ещё раз сладковатый запах бергамота.       — Н-но… — Серёжа не находит правильных слов, чтобы возмутиться, глазами только бегает по лицу Грома, по его плечам, груди.       — Всё в порядке, вряд ли она кому-то скажет, — голос низкий, а Разумовского, видно, ведёт от него, мурашки бегут по телу, вздыбливая светлые волоски.       Он вздрагивает, вновь ощущая горячие ладони мужчины у себя на талии, а его губы на своей правой скуле, там, где уже много недель назад красовался след от удара. Игорь всегда с ним осторожен, непривычно нежен и чуток, и Разума кроет с этого, особенно, когда поглаживания сменяются сжиманиями, всё более откровенными и возбуждающими.       Игорь ведёт дорожку поцелуев от подбородка к шее, лижет пульсирующую жилку, несильно прикусывает кадык, пока ловкие, пускай и дрожащие пальцы Разумовского лезут под футболку, поглаживая кубики пресса и щипая кожу над тазовой костью. Сергей всегда так делал, когда хотел поторопить Грома, получить сразу и много.       От одежды избавляются медленно, не торопясь оказаться полностью обнажёнными, растягивая раздевание в игру. Они стараются как можно дольше держать контакт кожи к коже, трогать, целовать, выводить языком арабскую вязь на плечах, горле. Вдыхать и забываться в руках друг друга, словно они тосковали не три дня, а целую вечность.       Разумовский обожал широкие плечи мужчины, его ярко выделяющиеся ключицы, на которых всегда восхитительно смотрелись следы от укусов, а засосы в ключичной впадинке лишь усиливали тягу к этому месту. Сергей любил то, как пыхтел Гром, когда касались его сосков, как напрягался его живот от касаний языком к чувствительным ареолам.       Серёжа дует на мокрый след слюны, вздрагивая, когда Гром давит на его пах, коротким движением проводя вверх-вниз через плотную брючную ткань, создавая дополнительное, волнующее трение, от которого Разумовский распахивает рот, обжигая майора горячим дыханием.       Игорь оттягивает Сережу за волосы, негрубо, без боли, но ощутимо вызывая желание ещё раз проверить выдержку майора на прочность, чуть сильнее сжать губы вокруг бусинки соска, прикусить, чтобы снова зализать то место, раствориться в шершавых ладонях мужчины. Тот всегда на такие игривые ласки сжимал худые бока Разумовского сильнее, царапал короткими ногтями над поясом штанов.       Мелодичный звон пряжки ремня по стеклянной поверхности стола, затем её же стук уже о пол, штаны Разумовского быстро, вместе с бельем, оказываются там же, рядом с ворохом из их рубах, куртки Игоря и его же серой футболки. Любимые кроссовки Asics рыжего валяются давно у стеклянных дверей, совершенно небрежно закинутые туда майором.       И без того приглушённый свет в кабинете выключается практически полностью, остаётся гореть только подсветка предметов искусства, и в этом желтоватом свете бледная кожа Разумовского смотрится особо привлекательно, а его рыжая копна волос, точно всполох огня на тёмной поверхности стола, горит, вызывая в Игоре благоговейный вздох.       Он скучал по своему огню, и сейчас это ощущалось так остро, так явно, что впору было задохнуться от этого чувства.       Разумовский призывно, борясь со своим извечным, совершенно трогательным смущением, разводит колени, полностью открывая себя перед старшим мужчиной. Он удобнее устраивается на столе, смотрит Грому в глаза, проводя по своему телу ладонями, задерживая кончики пальцев там, где минутой раньше грели грубоватые ладони возлюбленного.       Сергей тих в постели, он не просит словами, не стонет громко, его наслаждение считывается в движениях, в том, как он закусывает губу, как лихорадочно блестят его глаза. Его наслаждение считывалось губами, когда Игорь целовал его шею, линию челюсти и сплетал языки во влажном танце, тягучем, как мёд.       Игорь знал все места Разумовского, от касаний к которым у парня сильнее сбивалось дыхание, а с губ срывался совсем тихий скулёж. Тогда Сергей становился таким просящим — он выгибался, жмурил глаза, прикрывал себе рот рукой, не желая издать лишнего звука.       Игорю чертовски нравилось, что в живой тишине, прерываемой лишь шорохом касаний кожи о кожу, их сбитым дыханием и влажными звуками поцелуев, он мог едва уловимо слышать звук вентиляционной системы — это словно превращало их любовь в таинство.       Он выцеловывает внутреннюю сторону бедра младшего, короткими мазками губ пробирается от острых коленей к паху. Сергей практически беззвучно ахает, путается длинными пальцами в волосах майора, совсем немного оттягивает короткие пряди, вынуждая Игоря почти предупреждающе рыкнуть. Серёжа подчиняется, разжимает пальцы, отпуская немного отросшие и ставшие кудрявиться волосы.       Игорь лижет гладкую кожу у самого естества рыжего, дразнит горячим дыханием головку перед тем, как вобрать её в рот и провести языком по кругу. Солоноватый вкус смазки будоражит рецепторы, Гром коротко мычит, посылая лёгкую вибрацию по члену Разумовского.       Сергей выгибает спину, сжимается под мужчиной, чувствуя руку Игоря, сжимающую ствол у самого основания. Игорь довёл бы рыжего до оргазма только ртом и руками, но у самого уже прилично ныло в паху, поэтому он обрывает так и толком не начавшиеся ласки, отходит к вороху их вещей.       В кармане куртки миниатюрный тюбик смазки, припасённый им с утра, чудом не забытый в суматошных сборах. Игорь всегда думал наперёд: не видя любовника три дня, догадаться о исходе их долгожданной встречи совсем не трудно.       У Сергея яркий багровый румянец украшает щёки, глаза, точно два топаза, блестят, он дышит глубоко, следит за Игорем из-под рыжих ресниц.       Щелчок крышки, хлюпанье густой жидкости, и Игорь снова рядом с возлюбленным, усыпает поцелуями его подтянутый живот, прикусывает легонько кожу у пупка. Сергей расслабленный, улыбается нежным ласкам, руками тянется к Грому, желая обнять, но Игорь сам приподнимается, впивается в раскрасневшиеся тонкие губы младшего более грубым поцелуем, одновременно проталкивая в него первый палец.       Сергей сжимается, дышит учащённо, но стоит майору надавить на простату, парня точно электричеством прошибает, он скулит, закусив губу, царапает плечи любимого.       Всю подготовку Игорь осыпает лицо парня мелкими поцелуями, прикусывает его мочку уха, свободной рукой лаская его член, вынуждая буквально глотать непроизвольно желающие сорваться стоны.       — Тише.       Гром вынимает пальцы, одним слитным движением переворачивает Разумовского со спины на живот — так им будет удобнее, а после, смазав себя, постепенно погружается в узкое нутро своего программиста. Серёжа кусает губы, напрягает спину, но не препятствует проникновению, наоборот, поддаётся навстречу.       Когда Игорь полностью в нём, Разумовский не удерживает в себе звонкий всхлип, он хватается за край столешницы, задирает голову, чувствуя, как Гром наваливается на него сверху, опирается одним локтем на стол. Майор одной рукой сжимает бедро младшего, как бы в наказание за «слишком громкий» звук.       Правило тишины установилось как-то само.       Гром зажимает Серёже рот рукой, ощущая, как тот чутка прикусывает кожу на основной фаланге его среднего пальца. Он двигается в отработанном, размеренном темпе, ровно и чётко попадая по нужному месту внутри любимого.       Раз-два, как шаги в строю, как ходьба по струнке у полковника — не ослушаться, не сбиться. Сергей шипит, слюнявит Игорю ладонь, но принимает его в себя, жадно поддаваясь назад. От каждого толчка Серёжин член скользит по запотевшей стеклянной столешнице.       У Игоря движения, идеально подходящие под желания Разумовского да и под его собственные тоже — мягко, но чётко, раз-два. От контраста точных толчков, хаотично разбросанные по спине поцелуи и укусы вызывают дрожь в теле юного миллиардера. Он хватается за руку Грома, которой тот закрывал ему рот — воздуха с каждым разом хватало всё меньше.       Игорь шарит свободной рукой по любимому телу, перестает зажимать Серёже рот — ниточка слюны тянется от губ Разумовского к пальцам майора. Влажные толчки полностью заполняют кабинет, отражаются от стен, отражаются дрожью в теле возлюбленных.       У Серёжи ноги начинают дрожать ещё до того, как Гром сбивается с ритма, падает грудью младшему на спину, до вспышек перед глазами кусая плечо. Сергей кончает первым, с коротким, почти беззвучным хныканьем, обмякая под майором, который делает круговое движение бёдрами и, выскользнув из тела Сергея, изливается тому на спину, забрызгивая белесыми каплями вдоль позвоночника.       Они застывают в откровенной позе ещё на пару минут, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Игорь аккуратно переворачивает Разумовского обратно на спину, и плевать, что сперма замарает стол, смешавшись с семенем рыжего.       Игорь целует возлюбленного почти так же невинно, каким был их первый поцелуй, и внутри наконец-то всё успокаивается.       Ему хо-ро-шо, ведь Серёжа рядом.       — Игорь… — тихо зовёт парень, пальцами зарываясь в его отросшие волосы, ставшие кудрявиться к концам.       — М? — говорить ленно, не говоря уже о том, чтобы перенести их на диван, и уж тем более в душ.       — Тебе подстричься бы пора.