deep mixed feelings

Темнеть начинало раньше. Чимин мог бы провести аналогию с поздней осенью, но в мысли приходило лишь их небезопасное время. Словно челюсти, оно смыкалось на горле общества, обещая новые жертвы в ближайшее время. Парень не был параноиком, но после сводки новостей не оглядываться в переулках считал полнейшим безрассудством. Серийный маньяк бродит по улицам, вылавливая одиночек. Мужчина, женщина, ребёнок — каждый подойдёт, кто попадётся под руку. Крохи засекреченной информации просочились в СМИ и общество содрогнулось от ужасающих подробностей: следы долгих пыток, вырезанные органы, изувеченные лица... Фотографии с мест преступлений поражают супержестокостью убийцы и его методами. Можно ли связать случаи между собой? С первого взгляда нет, но уже на 7-й жертве начал прослеживаться фирменный почерк любого психопата, переходящего от мыслей об убийствах к активным действиям. Чимину, как среднестатистическому законопослушному гражданину, было не понятно, как можно быть столь жестоким и бесчеловечным к другим представителям своего вида. Ему и издёвки над братьями нашими меньшими кажутся отвратительными, не присущими кому-то, кто называется "человеком". Парня злит зло в самой его сущности. Он ненавидит каждого, кто посягает на свободу и жизнь другого существа. Однако, каждого прогнившего как ни старайся, а вычислить и наказать по всей строгости не сможешь. Это бессилие тоже бесит. Кажется, темнота желает проглотить весь Сеул за раз, ведь стало ещё мрачнее, туман сгустился, и даже фонари не слишком спасают ситуацию. Пак идёт фактически на ощупь, а дорога домой, складывается ощущение, становится всё длиннее и длиннее. Парень замечает своё напряжение лишь тогда, когда очередной заусенец на пальце начинает кровоточить, сорванный почти до фаланги. Да и губы уже достаточно искусаны для того, кто не имеет такой привычки. Ужасное тянущее чувство тревоги перетекает в паранойю, и Пак оглядывается чаще, а ногами передвигает быстрее. Но все его навязчивые мысли вскоре сходят на нет, стоит только увидеть забор родного дома, и Чимин выдыхает с облегчением, понимая, что когда-то точно найдёт неприятности, когда-то, но точно не сегодня... *** Ангел, кажется Августу. Самый настоящий и во плоти. Его обесцвеченные волосы в свете прожекторов напоминают шапочку одуванчика, когда парень делает очередное танцевальное па. Глаза цвета кофейного отражают мириады звёзд, в них вся Галактика читается. Кожа медовая, даже на вид мягкая словно бархат, приковывает внимание, заставляя желать коснуться. Тело подтянуто-стройное, местами даже худощавое, а в изгибах плавное-ладное, округлое-сочное. Такое, что фантазиям не снилось, что не привидится в мечтах. А губы... Алее розы. Август назвал бы их маняще-сладкими, но не приторными, идеальными для целования. И весь этот образ через чур походит на галлюцинацию, одну из которых психи видят перед смертью, как проводника в мир иной. Он не по наслышке осведомлён: отец часто рассказывал, каких невиданных зверюшек довелось повидать за день: и белогривого пегаса, седых лепреконов, жар-птицу, русалок со змеиными хвостами и демонов-тельцов. Про небесное чудище тот наплёл на смертном одре, будто бы красивая женщина с белыми волосами и крыльями звала-манила за собой, укутывая тёплыми лучами солнца. Август думает, что за ним старухе с косой ещё рано, оттого возвращается с небес на землю, понимая что волшебный мальчишка — не сон, не игра воспалённого разума и не ангел смерти. Простой человек. И одновременно не человек вовсе. Он так зачаровал своим танцем и пластикой, так захватил весь разум, мужчина даже не сразу заметил, как представление кончилось, а светы софитов погасли, как он сидит в темноте и как его, недовольно и нагло, просят покинуть зал. Август упоён этим богоподобным пареньком. У него в ушах шум, а в голове лишь тонкий образ, что кружится на сцене, подобно снежинке. *** — Чимини, ну куда тебе эта диета?– дует губы Сокджин, цокнув языком,– Итак кожа да кости. — Хён, я набрал полкило за последние пару недель. Если сомбэ заметит, то от нотаций не отделаюсь.– бубнит младший, поправляя светлые волосы отточенным движением ладони, пропуская их мягкость сквозь пальцы. — Мне казалось, что Хосок наоборот велел тебе набрать. Кстати, как ты умудрился то? Забросил ПП? — Нервничаю постоянно, когда поздно возвращаюсь домой.– отвечает парень, наблюдая за набивающим рот едой другом, обходясь только кофе,– У меня сам знаешь какой район: фонари через два освещают, много дешёвых закусочных для среднего класса, так что выпивох в округе шатается пруд пруди, камеры видеонаблюдения поставили чисто для вида, улочки тёмные, да и прирезать в их хитросплетении без свидетелей проще, чем снять девушку лёгкого поведения в борделе. Ещё и маньяк этот из новостей. Боже, и на что идут наши налоги? — Друг мой, деньги идут на всё, кроме реальных нужд общества. — Тут как посмотреть... — Ну вот маньяк появился, а полиция официального заявления так и не сделала: как продвигается дело, приблизительные приметы подозреваемого, и эй, они даже не заикнулись об осторожности граждан или удвоении патрулей, о наборе, в конце концов, народной дружины как помощи. Складывается ощущение, что детективы там только и делают, что попивают кофеёк вприкуску с пончиками. — Видимо сведений настолько мало, что выступить перед прессой официально особо и не с чем.– хмурит брови блондин, почему-то вступаясь за служителей закона. — Ага, будут ждать пока маньяк у них на пороге улики оставит.- цыкает Сокджин.– На просторах интернета его называют "Скальпель". Как по мне, шансов на поимку этого урода меньше сорока. — Значит делаем ставки? — Ага. 10 тысяч вон на то, что ублюдка не поймают. — Я в деле,– смеётся Чимин,– Готовь деньги, хён, ведь я собираюсь помочь с поисками. — Ты то? Не говори глупостей! Я конечно понимаю твои порывы помочь, но, малыш, с твоими данными разве что наживкой быть, а я сомневаюсь, что "Скальпель" по мальчикам. — Не такой уж я и слабый,– надувает щёки младший, разозлившись,– Я вообще-то занимался каратэ. — В пятом классе,– ржёт в голос друг, махая руками перед собой, тем самым защищаясь от обиженного блондина, который стремился задеть кулачками,– И да, я против твоего вмешательства в это дело. Очнись, а если что-то случится? Может навыками самообороны и владеешь, но что будешь делать, когда противник окажется огромным лбом с пугающей силой в каждом сухожилии, каждой мышце? Подумай хорошенько, как сможешь танцевать дальше, переломай ублюдок твои тоненькие ножки? Ты сейчас на пике карьеры, где окажешься, потеряв способность двигаться? — Ладно, я постараюсь не вляпаться в неприятности. — Зная тебя, малыш, ты уже в них вляпался. *** Август лежит на кровати, подложив руки под голову. Он вновь прокручивает мысль по кругу: сцена, на фоне играет Гносиена N°3 Эрика Сати, свет сменяется в палитре от красного до бордового, мерцает, выделяя каждое движение, ткань костюма полупрозрачная с россыпью кристаллов, его ангел лежит на полу, его грудь вздымается тяжело, а в глазах застыли слёзы, лицо его перепачкано в крови, как и светлые волосы. Он смотрит прямо на мужчину, моргая медленно-томно, видимо из-за пробитой головы. Август опускается перед ним, не сводя взгляда, гладит по мягкой щеке, стирая красную жидкость и, пачкая пальцы, подносит к губам, пробуя на вкус. Мужчина не хочет уродовать это прекрасное тело, потому орудует своим ножом осторожно, оставляя на коже многочисленные узоры. Думается ему, что танцору подойдут цветы: лилии, ромашки, розы. Их множеством он украсит мальчишку, превратив в настоящее произведение искусства. И, он знает наверняка, кое-что другое будет каменеть, и эта часть одна из самых приятных. Август позволит себе больше, лишь в этот раз, он клянётся. На этой сцене мужчина заставит малыша извиваться под ним, сделает его своим, окажется так глубоко, хоть и сердца не коснётся. Но заберёт его с собой. Как чёртов эгоист. И будет надеяться, что этот орган, самый важный для перекачки крови, однажды будет биться вновь от любви к его хранителю. Август тот ещё фантазёр, иногда верящий во всякий бред вроде перерождения, воскрешения или магию сильной любви. Этот мальчишка будет его, определённо будет. До самого последнего вздоха. И даже после него. Пак Чимин, восходящая звезда балета, отрада, ласкающая взгляд любого, даже самого незаинтересованного в искусстве, зрителя, станет собственностью Августа, ожидая мужчину по ту сторону, в загробном царстве, а после они, взявшись за руки, встретят вечность. *** — Клянусь, Чимин, если ты ещё раз задержишься на репетиции и заставишь волноваться, то я самолично привяжу тебя в одном из переулков, чтобы не мог сбежать, и вывешу перед ним огромный баннер: "Дорогой маньяк, не благодари, но я оставил для тебя сладкую жопу. Не убивай его, пожалуйста, он итак жалкий. P.S. Если ты симпатичная девушка, то дай ему вставить тебе хоть разок, а то девственником помрёт. P.P.S. Если брутальный мачо, то оттрахай как следует. Подпись: лучший друг будущей жертвы.".– язвительно изрекает Сокджин, сидя на кровати напротив и поедая мороженое ложкой. — Я был осторожен, так что не бурчи, и что это вообще за надпись такая? Думаешь, этот маньяк очередному убийству предпочтёт изнасилование его мной или моё им? С дубу ты рухнул, хён. И почему всё сводится к сексу? Неужели у тебя недотрах? — У меня с Хосоком поебушки три раза в день, семь дней в неделю, так что не жалуюсь. Это тебе не мешало бы уже кого-то заиметь, друг мой анально-девственный. И, как мне кажется, стояки ты ловишь далеко не на особ слабого пола. Больше скажу: на твоём фоне любая из них, даже самая ахуительная, покажется невзрачной простушкой. А жопа эта? Ты в зеркало её видел?– указывает на пятую точку друга Ким,– Если б я был активом, то о Хосоке и речь идти не могла. Ебабельный попец, как твой, не найти нигде. — Столько слов и ни одного приличного, аж уши вянут, ну ты и противный.– кривит мордочку светловолосый, решая перекусить яблочком на сон грядущий: сегодня за день в его желудке даже воды толком не было. — Кстати на счёт субботы, Чонгук звонил и очень хотел устроить совместную пьянку у тебя дома. У нас совпали выходные, когда ещё получится встретиться? — И мне опять терпеть его пьяные подкаты? Или, что многим хуже, может предложишь дать ему? Мы дружим с детства, эту черту нельзя переступать вообще. — А ты бы дал ему? Может это шанс лишить тебя статуса невинного цветочка и одновременно шагнуть навстречу чему-то большему, чем просто дружба? Гуки интересуется твоей жизнью, помогает со всем, что ни попросишь, готов в нежности утопить, а ты носом крутишь, словно не хочешь признавать очевидного. — Я так не могу. Я ему не подхожу, хён. Карьера на первом месте, танцы важнее сна и еды, выступления словно кислород без которого не смогу дышать. А у него... У него иначе. Так что давай закроем тему про Чонгука и меня. Кажется, ему больше подойдёт Тэхён, он у нас помощником директора работает, там парень явно зациклен на любви и семье, а не росте и развитии. Вот уж где точно идеальная парочка будет. — Ну так сведи их, раз сам счастья не хочешь. В субботу мы в любом случае соберёмся у тебя. И дай мне слово, что больше не задержишься в своём дурацком театре, иначе придётся снова оставаться у меня, а мне выгонять Хосока к Чонгуку, потому что Хоби не умеет себя контролировать в моей шаговой доступности. Ты понял? Или предупреждай заранее: не хотелось бы, чтобы твои милые глаза увидели, как меня грубо трахают в коридоре. Уяснил? — Да понял я, понял, обязательно так детально расписывать вашу половую одержимость друг другом,– фыркает Пак,– Я постараюсь быть более внимательным ко времени, а также буду звонить, если что. *** Чимин опускается на пол, утирая пот со лба, тяжело дышит, слушая аплодисменты из зала, но не видя никого и ничего. Сейчас он за занавесом, его никто не обвинит в неосторожном выпаде, что обернулся падением. И нет, это не очередное "па", а самое настоящее предобморочное состояние. Организм истощён нагрузками и отсутствием питательных веществ, так что бунтует, как может. Но Пак упёртый, совершенно не слушает голос, продолжая сбрасывать ненавистные граммы. Их тренер говорит, что парень сбросил уже полтора кило, что вид его болезненный и пора остановиться, а тот видит в зеркале каждую складочку-неровность, ненавидит себя всё сильнее. Для друзей Чимин добрый, весёлый, целеустремлённый фанатик с вечной улыбкой до ушей. На деле он с 16 борется с РПП и ненавистью к себе, бросаясь в крайности и либо объедается до боли в животе, либо морит тело голодом. При Сокджине, по совместительству лучшем друге, светловолосый может что-то схомячить, и благо, что тот не знает, каково Минни бегать "за вкусняшками": тёмный уголок за круглосуточным хорошо знает, сколько раз младший вызывал рвоту, на нём некому даже следы сие действия убрать. Нужно подождать пару минут, зрение придёт в норму, главное — следить за сердцебиением. Вдох, выдох, вдох, выдох. С ним кто-то пытается поговорить, но в ушах звон, кто-то старается поднять, но светловолосый отмахивается. Вдох, выдох, вдох, выдох. Сердце замедляет удары, в глазах светлеет, и конечности больше не ватные. Всё хорошо, всё в порядке. Стыдно только, что снова заставил остальных беспокоиться. Пак поднимается, улыбается, почесав затылок, мол "с кем не бывает, перетрудился", после чего быстро уходит. На сегодня всё. После, переодевшись, смотрит на часы. Чёрт, в своих мыслях, он опять забыл о времени. Уже слишком поздно звонить Джину, да даже Чонгуку набрать парень не решается, а такси попросту не проедет по его району, так что бесполезно вызывать. Собрав вещи, светловолосый решает идти пешком. *** Погода не радует: холодный ветер бьёт прямо в лицо, пронизывает насквозь, заставляя танцора морщиться, кутаться в тонкую ветровку по максимуму. Хочется поскорее согреться, зубы скрипят, а Пак проклинает себя за выбор верхней одежды с каждым пройденным метром. Но радует, что до дома осталось около пятисот. Вот он входит в сплетение малых узких улочек. Свет, как обычно, мерцает, а кое-где фонари стоят, такое ощущение, чисто для вида. У светловолосого бегут мурашки по спине: нервозность даёт своё. Угол, ещё один, и тот, наконец, видит парковку. От неё рукой подать до дома. Но, стоит Чимину выдохнуть с облегчением, сбавив темп, как из темноты появляется чья-то рука, что резко дёргает парня на себя за объёмную сумку со сменкой. И вот уже Пак летит на землю, больно ударяясь копчиком. *** Сегодняшнее выступление было подобно агонии главного героя, словно бы играющий и сам страдал от диких болей, испытывал физическую слабость и был как никогда уязвим. Август понимает, что его ангел измотан. В его глазах стояли слёзы. И как парень дотянул до конца было не ясно. Но, не смотря на личные метания между: "танцор так устал, пожалуй не сегодня", и "это такой удачный момент, грех отказываться", мужчина выбирает второе. Сегодня, наконец, две недели слежки принесут долгожданный десерт. Сверяясь со временем, Август тихо ждёт на улице. Его лицо скрыто большим капюшоном и отсутствием хорошего освещения, он не попал в объектив ни одной из работающих камер и одет иначе, чем когда сидел в первых рядах, наблюдая за светловолосым. Если бы кто-то спросил, зачем маньяк так щепетильно относится к очередной жертве, тот бы ответил просто и без фальши: сюрреалистичный ангел очаровал своим талантом, буквально стоя каждой секунды размышлений как сделать всё празднично, с размахом. Мальчишка особенный в жизни Августа: первый, кто вызывал желание именно творить, а не просто лишь показушно искуссно вырезать органы. Смерти тех людей лишь удовлетворение внутреннего голода, присущих ему потребностей, но этот человек... Заставляет кровь вспенивается и бурлить в венах. Такое ощущение, что убийство Пак Чимина станет тем самым особенным, после которого любое другое не вызовет и тени интереса. Август рискует, он отчаянно борется сам с собой, ведь этот раз изменит всё существовавшее "до" и сотрёт возможное "после". Вдох-выдох. Плавные шаги мужчина слышал по его меркам слишком долго, но запомнил столь досконально, что обладателя этой походки из миллиардов узнает. Танцор спешит. Напряжён видимо. Это чувство передаётся и незнакомцу в капюшоне. Но, в отличие от паренька, тот не может испытывать подобное. Август выныривает из тени в самый подходящий момент. Он ступает тихо и шустро, цепляется почти метко, если бы не внутренняя неуверенность, которая ранее никогда не проявлялась во время охоты. И тем самым совершает ошибку: его милая птичка вырывается из капкана. *** Чимин смотрит в глаза мужчины, видит их даже в темноте, словно тот не человек вовсе, а хищная кошка. Зрачки у того почти радужку заполнили, Пак натурально колотиться от прожигающего взгляда, у него мурашки по спине табунами. Сознание кричит:"Беги!" И, пользуясь заминкой неизвестного, парню удаётся вскочить на ноги, несясь по парковке, как ненормальный. Чим даже не оглядывается, говорит себе быть тише, не паниковать, до дома он успеет, не зря же танцует уже столько лет. На выносливость никогда не мог пожаловаться. Спокойно. В крайнем случае ему повезёт и кто-то обязательно будет проходить мимо, он закричит, подбежит к человеку, а тот обязательно поможет. Но удача — та ещё стерва и сука. Не проходит и 30 секунд, как танцор падает, чувствуя железный захват на ноге. *** Погоня была и остаётся одним из самых странных удовольствий для психов. Согласитесь, что тупо кого-то похитить и убить не так интригующе, как видеть жертву со спины, чувствовать её желание жить, а затем сорваться с места, чтобы навсегда перечеркнуть чужие мечты на будущее. Август действует быстро, пускаясь следом в быстром темпе по почти пустой парковке, у него просыпается именно тот инстинкт преследования, что люди чаще отрицают, или более, считают подавленным эволюцией. Рывок за рывком, мужчина нагоняет жертву и успевает схватить того за ногу, лишая почвы и шансов вновь встать. — Малыш, ты же понимаешь, что проиграл? *** Хриплый низкий шёпот разгоняет адреналин по телу. Пак словно остолбенел, не имея возможности пошевелить даже губами, чтобы ответить что-то язвительное как обычно. Мальчишка даже не знает, что внутри заставляет его конечности двигаться, пытаясь сбросить сначала чужие руки, затем захват бёдер, а потом уже и тело, что наваливается сверху. Улыбка также хорошо видна в темноте, может Чим утрирует всё происходящее в голове, может даже происходящее не правда? Он так устал, так безбожно хочет домой, забраться под тёплое одеяло и уснуть. Что вообще происходит? Это ведь не его! У него вообще-то пик карьеры и очень важное показательное выступление в США, где соберутся все самые талантливые танцоры мира, чтобы побороться за звание лучшего. Он победит ведь, а потом его жизнь будет прекрасна и наполнена смыслом! Победит же, да? — Прошу, пожалуйста, я не хочу умирать!– шепчет в ответ мальчишка, не понимая, в какой момент именно он стал жертвой, проливая горькие слёзы, пытаясь сопротивляться, но всё без толку, поскольку человек, что держит его, будто сделан из стали и его мёртвая хватка становится лишь сильнее,– Я сделаю всё, что хочешь. — Я тебя отпущу,– неожиданно проговаривает незнакомец, реально ослабляя натиск огромных ладоней на запястьях паренька,– но успеешь ли ты добежать до дома? Ужас накатывает с новой силой. Чимин уже успел за пару секунд выяснить, что этот некто довольно проворен и в чистой погоне явно одержит верх. Но что ему делать? Дыхание уже сбилось, он не может нормально видеть, ведь из-за слёз всё расплывается. Как же тогда обмануть этого человека? — Дай мне фору в 10 секунд, пожалуйста.– на уровне слышимости просит Чимин. — Пять секунд. Почему же маньяк идёт на уступки? Почему согласен дать хоть что-то? Голова идёт кругом, пока давление на тело исчезает и блондин, наконец, может шевелить конечностями. Уловка? Да не важно, есть 5 секунд. Их должно хватить на рывок. И Чимин быстро поднимается с асфальта, предпринимая попытку, но, стоит только ступить шаг, переходящий на бег, как боль пронизывает затылок и мальчишка оказывается на твёрдой поверхности вновь. *** Август хватает парня за волосы. Мужчина не врал: дал фору, но ангел слишком долго пытался сообразить, как двигаться, из-за чего проиграл. Танцор стонет от боли. Но звук этот незнакомцу напоминает больше что-то через чур заводящее. Слишком интимное. Тело парня выгибается, извивается, он изо всех сил старается освободиться либо от руки на голове, либо от волос, брыкается усердно, но он уже проиграл спор. Чимин уже труп. — Ты такой красивый, знаешь?– мурлычет убийца, прежде чем оглушает очередную жертву чётким ударом. Август ещё пару минут рассматривает умиротворённое лицо и приоткрытые пухлые губы. А после взваливает малыша на плечо, неся в сторону своего минивэна. *** Болит голова. Очень. Ещё и на верхней губе ощущается какая-то липкая субстанция. Руки явно связаны, поскольку Пак не может привести их к туловищу, ноги тоже лишены функций. Но он явно не сидит: слишком хорошо ощущается горизонтальное положение. Значит убийца позаботился о том, чтобы парень не упал со стула. И это точно не пол, ведь дискомфорта или холода не чувствуется. Персональный кошмар наяву. Но, что ещё хуже, так это открыть глаза, осознавая, что вокруг лишь бетонные стены, того же материала пол, а ещё стоящая у противоположной стены низкая тумбочка с возможностью изменять её высоту, на которой лежит целая куча разнообразных инструментов. Чимин накрыт одеялом, так как одежду его предварительно сняли. Он не знает где находится, сможет ли позвать на помощь, как освободиться от верёвок, что связывают по рукам и ногам. Пусть парень и не был слишком чувствительным до этого момента, но непрошенные слёзы текут ручьём и он не знает, как это контролировать. А что будет дальше? Его будут пытать? Из него вырежут органы, пока блондин будет в сознании? Быть может, ему предстоит пережить кромешный ад перед смертью? Страшно. Даже тяжело переносить это давление на психику и трудно описать весь спектр эмоций простым словом "страх". Неизбежность и обречённость засели в разуме танцора. Похоже, у него нет выхода. На фоне звучит классика. Это фирменный стиль Вагнера. Бесспорно, Август его обожает. Особенно "танго со смертью", однако к этой теме они вернутся позднее. Его ангел пришёл в себя. И эта картина завораживает: взгляд мечется, влага стекает по лицу, губы дрожат. Если бы у мужчины спросили, сколько это зрелище могло бы приблизительно стоить, то тот скажет: бесценно. Он вообще любит задавать себе вопросы, в стиле интервью с самыми популярными издательствами, рисует себя популярным героем и каждое действие готов описать в деталях. И нет, его никогда не поймают, чтобы, находясь в психиатрической лечебнице, расспрашивать, как дошёл до зверских убийств, но воображать такие моменты никто не запрещал ведь. Убийца невольно сравнивает прошлые реакции людей: там виднелись такие же эмоции, разница была слишком незначительной. Мужчины часто испытывали злость и ярость, строя план побега и расплаты, женщины же, наоборот, молили о пощаде, смотрели стеклянными глазами с ужасом, а дети... Ну они обычно мало что понимали "ясно". В основном плакали и хотели к маме. Но здесь... — Может хочешь мне что-то сказать? Те, кто был "до" хотели, но им я шанса не давал, а вот твой голосок хочется послушать.– говорит незнакомец. Теперь маньяк не скрывается под чёрными одеждами: на нём просторная чёрная футболка и спортивные штаны в цвет, наверх накинут полиэтиленовый плащ, а ещё он... Не старый. И даже не Бальзаковского возраста. — Ты всем жертвам показывал своё лицо?– интересуется измученно Чимин, сморщив лоб от боли, которая не отпускает сердце, что так хотело жить. — Обычно я даже не переносил их сюда, убивая ближе к местам, где их в итоге находили. Лес, парк, заброшенное здание... Я не собирался пачкать их кровью своё убежище.– честно отвечает мужчина, выбирая тонкий нож для разделки рыбы. — А имя своё скажешь? Я не хочу умирать, не зная кого буду проклинать до конца. — Я Юнги.- спокойно отвечает собеседник, подходя ближе и демонстрируя лезвие мальчишке. — Приятно познакомиться, Юнги-хён, я Чимин.– шепчет блондин, прокашливаясь и улыбаясь чёрноволосому. — Хах, я знаю, как тебя зовут.– улыбается в ответ Мин, указывая на парня концом ножа,– Я за тобой наблюдал 2 недели. — Впервые ты сидел на четвёртом ряду в центре,– вспоминает Пак, пытаясь четно вытереть о подушку слёзы,– А в последующие разы брал место во втором ряду. Я помню. Мужчина кажется слегка удивлённым, опуская нож и садясь на корточки перед младшим, утирая дорожки влаги с его щёк правой рукой. — Забавно, что ты запомнил. — Как можно игнорировать такой пристальный взгляд?– посмеивается Чим, заглядывая в омуты напротив,– Я даже не заметил, чтобы ты моргал, пока я выступаю. Подумал, что, возможно, этот человек, которого видел в зале, мой преданный фанат. — Я и правда твой фанат. Причём самый настоящий.– улыбается Мин,– Твои танцы сводят с ума, а образ невозможно забыть. Я всякий раз глаз отвести не мог, хотя первый раз не слишком хотел идти на балет, это друг настоял. — У твоего друга хороший вкус.– юноша разминает запястья, вернее пытается, потому как те ноют безбожно,– Но я бы сказал ему "спасибо", если бы мы никогда не встретились при таких обстоятельствах. Я бы мог рассказывать тебе о своей страсти к танцам где-нибудь в кафе, а ты бы смеялся и всё могло бы быть... По-другому...– выдыхает горько Чимин, так и не сумев совладать с новым потоком слёз,– Я был бы так ему благодарен, и тебе, если бы... — Тише,– успокаивает Мин, стирая солёную жидкость с лица младшего, и делая паузу. Август не понимает, почему они так долго общаются, ведь это явно не в его стиле, а после и вовсе решает усадить гостя и устраивается рядом вполоборота. Этот ангел... Он слишком. Происходящее слишком. И почему так хочется послушать, что же дальше парень ему скажет, как ответит, раскроет ли что-то особенное? — Если хочешь, чтобы я говорил, то продолжу. У меня скоро конкурс, на котором можно было бы победить. Я так стремился всю жизнь к этому моменту, отдавался танцам полностью, не боясь даже повредить свои ноги, знал ведь, что лучше многих. Но теперь я так и не узнаю, что такое участвовать в чём-то грандиозном. Не узнаю, как праздновать победу или запивать поражение. Не смогу увидеть своего лучшего друга, которого убеждал, что всё будет хорошо, который многие годы заботился обо мне, как старший брат, не смогу приехать домой с медалью, увидеть как мама мной гордится, и как отец, наконец, одобрительно кивнёт головой, не смогу погладить свою кошку, которая сильно скучает после моего переезда и погони за мечтой. Всё это теперь потеряло смысл. И я просто... Хочу рассказать тебе всё, чего хотел. Но это тоже не имеет смысла. Прошу только, пожалуйста, сделай всё быстро. Я не хочу видеть свои органы, не хочу испытывать сильную боль и страх. Я итак слишком боюсь. Я настолько напуган, что нет сил.– он смотрит мужчине в глаза, не понимая, что ещё может сделать,– У меня нет сил, Юнги-я, потому что хочу жить, но точно знаю, что ты устанешь даже от моего трёпа, а потом сделаешь больно и выкинешь где-нибудь, оставив очередное послание. Эта святая невинность не вызывает в Августе сомнений. Чимин и правда... Такой. Они оба такие: противоположные. И, одновременно с этим, родственные души. — Знаешь, я хочу с тобой поиграть. Если выиграешь, то дам возможность сбежать.- склоняет голову на бок мужчина. — И каковы правила? Надеяться на выживание глупо, бесспорно, но Пак так отчаянно пытается сделать хоть что-то, готовый на всё в этих жалких попытках. — Заставь меня поверить в то, что ты влюблён в такого, как я.- улыбается совершенно безумно Август,- Мне нравится твоё тело. А тебе моё? Как тебе руки?- маньяк живо протягивает большие ладони ближе к жертве, демонстрируя длинные пальцы. — Они очень эстетичные, хён,- немного заикаясь, проговаривает Чимин. — Возьми их в рот, ангел, нежно и аккуратно. Ты ведь не хочешь испортить это искусство. И парень приоткрывает пухлые губы, ожидая, а после чувствует холодные подушечки, что толкаются внутрь, и тут же обводит их языком. Он видел подобное в некоторых фильмах для взрослых, потому старается повторить движения: прихватывает легонько зубами, облизывает обильно, создаёт вакуум вокруг втянутыми щеками. Но сил поднять взгляд не хватает. Унизительно. Обидно до слёз. Август жадно следит за картинкой глазами, запоминает каждую неровность на чужом милом личике, изгиб бровей, дрожание ресниц, мимические морщинки и то, как бесстыдно смотрится рот мальчишки на длинных пальцах. Но то, с каким усердием Чимин сосёт... Достойно отдельных аплодисментов. — Умница, вот так, возьми поглубже. И тот исполняет эту маленькую просьбу. А в штанах у мужчины неотвратимо тяжелеет, наливается, подёргиваясь. Этот ангел во истину бесподобен. У Пака болит челюсть, на ресничках скопилась влага. Вроде бы это просто пальцы, но отчего то ощущения походят на... Парень не может сказать, сколько времени прошло, но его мучитель, наконец, с пошлым звуком, вытаскивает пальцы из ротовой полости, наслаждаясь тем, как по ним стекает слюна. — Ты потрясающий, а теперь продолжим. Чимини не хочется даже знать, что это значит, но опасения подтверждаются, когда мужчина рывком срывает одеяло, оголяя мальчика. Кожа горит от пристального взгляда чёрных глаз, хочется сжаться до размеров атома, и младший инстинктивно прижимает колени к груди. Его тело болит, а верёвки настолько впились, что образовались борозды. Августу нравится юноша полностью: хрупкие плечи, торчащие рёбра, тонкая талия, плоский животик, мягкие светлые волоски, идущие от пупка ниже, выпирающие тазовые косточки, сочные бёдра, каждый миллиметр которых хочется покрыть багровыми метками, закусать до иступления, идеальный член с манящей розовой головкой, который сейчас никак не реагирует, но это поправимо: у них есть много времени на игры. Руки сами тянутся испортить это божество, унизить, спустив с небес, низвергнуть, уничтожая всё святое. Умелые пальцы касаются худых коленок, разводя те в стороны, и вызывая гримасу ужаса на лице мальчика: тот распахивает глаза, хлопая ресницами, болезненно смотрит на мучителя, но не может ничего противопоставить. Даже не брыкается, хоть, на дне зрачков видно, что очень хочет. Пока Чимин пребывает в состоянии близком к обмороку, Август смело сжимает округлые половинки ладонями, словно те были созданы для такого жеста, оттягивает их в стороны, открывая себе вид на новый фетиш в виде плотно сжатого колечка мышц. Оно такое маленькое, хорошенькое, манящее. — Малыш, ты прекрасен. Не своди ножки вместе, лучше просто расслабься. А ещё: не смей сдерживать голос, ты понял?- Юнги переводит восхищённый взгляд с попки на лицо Пака, дожидаясь реакции. — Да,- тихонько отвечает тот, стараясь меньше нервничать, успокаивая себя, но это не помогает, стоит плотоядному маньяку вновь взглянуть на Чиминово естество. Мин укладывает младшего поудобнее, словно тот вообще ничего не весит, закидывая связанные ноги на собственные плечи и устраиваясь поудобнее меж аппетитных ляжек. Любопытный указательный палец, всё ещё немного влажный от слюны, осторожно касается отверстия, оглаживая нежно, полюбовно, ласково, но с паникой справиться абсолютно никак не помогает. Август кружит вокруг колечка, изредка надавливая на вход, который постепенно начинает расслабляться. Это забавляет старшего, когда его губы оказываются в сантиметровой близости к желанному местечку. Разумеется, что практики в подобных делах у мужчины не было, но мальчика так хотелось распробовать полностью, ощутить восторг и содрогания гладкого тела, услышать мольбы в оргазменной агонии. Он достаточно ждал, сверяясь с собственными биологическими часами, и улавливая участившееся дыхание, чтобы протолкнуть проворный язык сразу на всю позволительную длину и начать совершать фрикции, выбивая уже теперь настоящий, полноценный громкий стон неожиданности. — Пожалуйста, не надо,- хрипит Пак откуда-то сверху,- Я не могу... Но Юнги его и слушать не хочет, задавая темп движениям, буквально врезаясь в промежность носом, натягивая юношу на свой язык, придерживая левой рукой бедро, а правую кладя на копчик, таким образом, чтобы большим пальцем придерживать дырочку открытой. Юноша бы и рад что-то закусить: ребро ладони, одеяло, подушки, да хоть что-нибудь, но вовремя спохватывается, ведь условие игры — не сдерживать звуков. С одной стороны ему кажется, что он вот-вот умрёт от унижения. Быть обнажённым перед маньяком, терпеть прикосновения в интимном месте, причём такие откровенно пошлые, такие, от которых даже любовники отказываются, ведь слишком грязно, у них возвышенно всё должно быть, не как у животных. А с другой, тело реагировало слишком остро на ласки: это первый раз, когда кто-то его касается, и парень просто не может сопротивляться нарастающему возбуждению. Это так гадко, стереть бы себя в порошок, выйти из собственной головы проветриться, перестать ощущать всё так ярко. Но это невозможно. Аккуратный член Пака уже шлёпает по животу, сочась природной смазкой, выдавая желания хозяина с головой. Стыдно, стыдно, отвратительно, грязно, почему это должно нравиться? Но держать в себе рвущиеся стоны слишком тяжело, да и запрещено самим мужчиной. Неизвестно ведь, каково будет наказание за непослушание. Юнги с удовлетворением отстраняется от дырочки, наблюдая, как та сжимается и пульсирует, прося ласки. Он решает уделить побольше времени этому зрелищу, влажно пройдясь языком от мошонки вниз по промежности и пачкая слюной проход, но только для того, чтобы созерцать, как он в мгновение поглощает длинный указательный палец, фаланга за фалангой, словно пылесос. Старший и сам помогает ему, вводя до костяшки, после почти полностью вынимая, и загоняя вновь. — Хороший мальчик, Чимини, ты так легко принимаешь меня. Давай проверим, сможешь ли ты принять ещё один пальчик? Расслабься, малыш.- воркует над младшим Мин, подставляя средний к покрасневшему отверстию, и почти не встречает сопротивления: мышцы танцора с удовольствием принимают его. Теперь становится гораздо интереснее наблюдать не за видом снизу, а за юношеским лицом. Пак раскрасневшийся, глаза закрыты, рвано дышит через нос, изредка тихонько всхлипывая, чёлка прилипла к потному лбу, тело дрожит, реагируя на каждый толчок, а член покраснел от напряжения. Юнги видит, что Пак нуждается в разрядке, разводит пальцы внутри него на манер ножниц, и вновь присасывается к дырочке, проскальзывая языком ровно между собственными фалангами, и пытаясь найти правильный угол. Чимина сейчас вырвет: на себя, на похитителя, на диван и на пол. Почему он такой? За что это всё с ним происходит? Может станет легче, если он представит, что сейчас в постели не с наглухо отбитым психопатом, любящим вырезать чужие внутренности с хирургической точностью, а с мужчиной, который хочет подарить ласку и любовь? Это ужасно: получать удовольствие в таком плачевном положении, но Пак уже устал думать. Даже слёзы успели высохнуть, а солёные дорожки от них уже просто стягивают кожу щёк. Нужно оградить психику, представить, просто открыв глаза, смириться в каком-то смысле. И он это делает: нерешительно, боязливо, призывая рассудок успокоиться. И смотрит на Юнги. Чимин выглядит измождённым, нуждающимся, таким маленьким, словно цыплёнок, потерявший свою маму. Милый, милый малыш, который мечется от состояния к состоянию. По поволоке в его медово-карамельных глазах можно понять, что мальчик совершенно дезориентирован, что хочет поддержки. И Мин её даст сполна. Отрываясь от своего занятия, он подтягивается на левой руке вверх, не переставая двигать пальцами правой внутри младшего, буквально наваливается на мягкое тело, оказываясь лицом к лицу с Чимином. — Маленький мой, ты отлично справляешься, всё хорошо. Мужчина нежно гладит белокурую голову, плотно прижавшись животом к животу, зажимая ноющий член Пака между ними, тем самым создавая необходимое юноше давление, а правой рукой старается не сбавлять ритм. Чимин начинает самостоятельно двигать бёдрами, насколько позволяет их положение, облизывает пухлые губы, прикусывая нижнюю, хнычет, щуря глазки. Тело словно прошибает от головы до пяток разрядом тока, а из горла рвётся неконтролируемый стон. Мужчина, что сейчас во все глаза наблюдает за ним в паре сантиметров от лица, сразу схватывает, что же произошло, и вновь точно вгоняет пальцы в то самое место. Губки кровоточат, Чим безуспешно кусает и зализывает их, пока выгибается в пояснице, причём покруче, чем перед сотнями зрителей на сцене. Парнишку буквально выкручивает от приятного узла внизу, от этого чувства даже темнеет с каждым толчком всё вокруг, оставляя лишь желание с хрипом-стоном позорно кончить. Это до боли приятно, настолько, что сладкие звуки так и срываются с языка. Мальчику так хорошо и плохо одновременно, что, не будь руки связаны, он бы давно вцепился ими в тёмную шевелюру на загривке мужчины, притянул ближе, попробовал на вкус эти сухие губы, вылизал бы их котёнком послушным. Сейчас лицо похитителя не было таким... Пугающим? На дне зрачков плескалась нежность, желание угодить, довести до грани и упасть туда вместе, руки не калечили, не били, но оставляли следы теплоты и окружали необходимым вниманием. Пак Чимин мог поверить в то, что его хотели залюбить, а не расчленить. — Хён, я не могу больше...- выдыхает младший, облизывая губы вновь и смотря из-под полуопущенных ресниц. Картина, воистину заслуживающая лучшее место в памяти Мина: малыш в его руках плавится, теряет остатки разума и самообладания, такой соблазнительно беззащитный, открытый, просящий. Мужчина не думает о том, что делает, прекращая свою сладкую пытку, оставляя внутри юноши пустоту, вызывая тем самым недовольный стон, и припадает к его приоткрытым губам своими. Горячие, мягкие и сладкие на вкус, а ещё очень неумелые, лишь послушно впускающие. Юнги легонько толкается во влажный ротик, проводит по нёбу, касаясь ровного ряда зубов, втягивает чужой язычок, посасывая, прикусывает нижнюю губу, а затем и вовсе трахает рот мальчика глубоко, почти также, как недавно имел его попку пальцами. Старший, попутно с умелыми ласками, одной рукой развязывает грубую верёвку на запястьях Чимина, позволяя, наконец, конечностям отдохнуть от неудобного положения, и, по желанию их владельца, обвить шею Мина, который и не против, наоборот ловит дикие мурашки от острых ноготков, впившихся в загривок. Другая же рука умело движется к собственному паху, на который он так благополучно забил, высвобождая плоть из оков тесной одежды, приспуская штаны вместе с бельём, и теперь имея полноценную возможность прочувствовать мягкость девственной промежности постанывающего под ним малыша. Член изнывает, и мужчина потирается им пару раз вперёд-назад, ловя свой хриплый выдох, Чиминов высокий писк, глотая их с поцелуем. — Хён, пожалуйста,- шепчет младший, почти задыхаясь от недостатка кислорода, но о чём просит — не может признаться, но Юнги итак понимает, о чём просит юноша. Пак остро ощущает чужую твёрдую плоть и то, насколько крупным достоинством природа наградила его мучителя. Горячий, налитый, увитый множеством венок. Это какое-то безумие. Неужели это произойдёт? Не так Чимин хотел, ох не так, потерять свою девственность. Только не ему решать, а сумасшедшему, который решил поиграть в игру. И лучше так, чем наблюдать за собственными кишками, которые выпустили наружу, заходясь болью и чувством обречённости на смерть. Мальчишка чувствует, как головка члена Юнги мягко толкается в дырочку, дразнит, не входя даже на жалкие миллиметры. — Ты любишь меня, Чимина?- задаётся вопросом Мин, огладив мягкую щёчку юноши и вглядываясь в пунцовое личико. — Я отдамся так, что у тебя больше не будет возникать этот вопрос.- тихо отвечает младший, облизывая губы. Его одаривают снисходительной улыбкой. Руки мужчины тотчас перемещаются на упругие половинки, не забыв пройтись по тонкой талии, задев по пути тазовые косточки ногтями, и в следующую минуту толкаясь в жаркое нутро на всю длину. Пак вскрикивает, пытаясь отодвинуться. Его маленькое местечко жжёт, болит. Хочется встать и убежать подальше, но хватка у Мина стальная: даже на сантиметр не отстраниться. Юн утыкается в хрупкое плечико лбом, охуевая от нахлынувшего удовольствия: впервые чуть не кончил только войдя в кого-то. Паренёк узкий настолько, что даже больно, зажимается пару минут, которые ему даны на передышку, но после становится легче и давление на член снижается. Сейчас они едины в своём естестве, от такого крышу срывает. Чим внизу потный, его ляжки охватывают бёдра похитителя и скользят по ним. Он сглатывает обильно выделяющуюся слюну, подставляет шею, когда Мин царапает зубами кожу, покусывает жадно, а подушечки пальцев плотно, до боли, сжимают задницу. Прикосновений слишком много, член Пака ноет, зажатый, и всё так же не удостоенный ласки. Юноша медленно привыкает к инородному телу внутри, расслабляется, откидывая голову на подушку, втягивает воздух носом, и елозит на простыни попой, пытаясь найти удобное положение. Его поясница саднит немного, но оказалось, что всё не так плохо. Пусть теперь он осквернён, души в нём не осталось. Чимин будто себя со стороны видит: этот человек напротив позорно плачет под монстром, который не скупиться на ласковые грубости, кусается, зализывает немного кровоточащие лунки от зубов, из сосков словно молоко выдоить пытается, ладонью правой нежно ощупывая, поглаживает, наслаждается реакцией и громкими стонами, хныканьем. Это не танцор сейчас подаётся на чужой член, инстинктивно напрягая и расслабляя сфинктер, не он следит за чужими хриплыми вдохами-выдохами, ловит мычание, потому что тому, кто трахает, тоже хорошо. Мин отстраняется, смотря из-под упавшей на лоб чёлки, впитывая каждую мелочь чужого падшего тела. Парень перед ним такой открытый, даже трогательный, кожа мягкая, совершенно нереальная, словно подсвеченная изнутри, такая гладкая, будто шёлк. Хочется сейчас взять фотоаппарат и запечатлеть эту красоту, хотя он не уверен сможет ли камера передать всё так, как наяву это выглядит. Голова кружится и от возбуждения всё плывет перед глазами. Что-то странное творится с ним сейчас. Ненормальное. Или, наоборот, самое нормальное, что может быть у маньяка, лишившего жизни многих людей. Он всегда считал, что принадлежит к той категории психопатов, которые способны контролировать свои инстинкты, не заходящих дальше насилия и увечий, но Чимин... Тело — сплошной оголенный нерв, реагирующий на малейшую вибрацию. Малыш стонет, почти кричит, нетерпеливо двигая бёдрами, насколько позволяет положение, пока старший продолжает вылизывать его голодными глазами . Хочется выпить танцора до дна, забрать, спрятать, чтобы никто не смог трогать ангела. Чтобы ни одна живая душа не увидела идеально сложенного тела, не услышала тонкого, мягкого голоска, не вдохнула немного сладкий, природный запах, который из-за пота хорошо ощущался. И тогда Мин будет сутки напролет дарить ему сладкие пытки, вдавливая в кровать, сцеловывая каждый звук, укрывая собой и позабыв обо всём. Юнги почти полностью выходит из дырочки, после толкаясь обратно. Он делает пару пробных движений, ища нужный угол. Почему-то сейчас для него важно, чтобы малыш почувствовал себя хорошо, оказался на седьмом небе. Чимин дрожит всем телом, негромко слабо всхлипывая и пытаясь то приподнять бёдра, то прижаться чувствительным членом к животу Юнги, но в таком положении это плохо получается. Мин же скользит пальцами выше, к талии, массируя большими пальцами венерины ямочки на пояснице. Пак отчаянно сводит лопатки, сжимая пальчиками сильные предплечья старшего, и скрещивает дрожащие ножки. Младший даже не думает о том, что это неправильно, не думает о том, что позволяет смотреть на себя, как на шлюху, да и сам напрашивается на продолжение. Тело просто не слушается, подаваясь на жёсткий, быстрый темп, которого мальчишка совсем не ожидает от резко прижавшего его к постели Юнги. Танцора сводят с ума сильные толчки толстого, увитого венами, твёрдого члена внутри, ритмично задевающего простату. Пак может ощущать лишь безжалостно долбящий его член, и это самое лучшее чувство из всех, что ему когда-либо доводилось испытывать, первое и единственное на сегодняшний день. Он не слышит, что шепчет Мин, задушенных хриплых стонов старшего, а также громких, вульгарных шлепков. Мальчишка широко распахивает мутные глаза. Его лицо стремительно начинает заливать краска — щёки загораются, а живот поджимается. Концентрация внимания вообще машет ручкой, а сам он чувствует, что совсем скоро снова подойдёт к краю — перевозбужденный член сладко ноет, набухшая простата отсылает приятный электрический импульс по всему телу при каждом толчке, а ноги начинают дрожать. Пак больше не чувствует ужасающей пустоты внутри. И отторжения от другого человека не наступает, словно бы он совсем позабыл где и с кем находится, кто так невероятно точно попадает по заветному комочку нервов, что хочется просить ещё, ещё и ещё. Как будто член Юнги это лекарство от реальности. И самое большое сумасшествие. Мин жарко выдыхает в шею юноши, скользя по бёдрам ласкающими движениями крепких пальцев, впитывает каждый высокий стон, чувствуя приближающуюся разрядку танцора и вколачиваясь в бешеном темпе, рычит, находясь на тонкой грани. Чимин высоко жалобно всхлипывает, сжавшись и действительно начинает кончать. Он сдавливает ногами чужие бёдра, теряясь совсем и закатывая глаза от удовольствия. Его член дёргается и пульсирует, извергая семя на кожу нежного плоского животика и пачкает футболку старшего. Юнги не обращает на это внимания, не переставая двигаться, но делает толчки более размашистыми, более глубокими, выходя до головки и входя по самое основание в напряжённую дырочку, а после хрипло, но оттого не менее громко, стонет, обильно кончая, заполняя малыша до краёв горячей, вязкой спермой. Его буквально размазывает от чувств. Он ещё несколько раз толкается членом внутри, выдаивая из себя всё, после чего выходит из стройного тела, наблюдая за тем, как из покрасневшей набухшей дырочки обильно вытекает семя. Юнги отстраняется от младшего, спускаясь вниз, чтобы посмотреть на это зрелище. Большими пальцами, под судорожный всхлип Чимина, он разводит края припухшего отверстия, открывая лучший отток вязкой субстанции. Слишком. Член снова наливается, будто по щелчку, яйца начинает тянуть. — Чёрт, как же...- ругается Мин, и не слишком церемониться с разомлевшим партнёром, выпутываясь из кольца ног, и переворачивая Пака, как марионетку, заставляя встать на колени, выпятив сладкую попку кверху, а грудью прижав к дивану. Он отодвигает ягодицу юноши и, придерживая член, вводит его вновь в желанное тело, вызывая очередную бурную реакцию. Сейчас всё смешивается: крики, слёзы, развратные звуки откровенно голодных тел. Юнги хватает волосы мальчика на загривке, мощно, со смачными шлепками, вбиваясь в него. Он почти сходит с ума, дотрагиваясь до аккуратного члена Чимина, и надрачивая в такт толчкам, ведь понимает, что оба не продержутся долго. — Господи, я больше не могу,– сладко стонет Пак, содрогаясь в оргазме, губы свои лижет, почти падает, но сильные ладони поддерживают под тазовыми косточками. Мин ощупывает низ живота юноши, чувствует бугорок собственного члена под кожей, и фиксирует на нём руку, отчего позорно кончает, простимулированный сразу в двух местах. *** Август просыпается раньше, чем его маленький ангел. Тело слегка ватное, ведь ночь была долгой и полной наслаждений. У него слегка сухо в горле, оно и не удивительно, после стольких подходов. Зверь внутри молчит, довольно скаля зубы в улыбке, словно наелся самого качественного мяса. Мужчина поворачивает голову, смотря на мило посапывающего Чимина, который так очаровательно морщиться во сне, что где-то за рёбрами щемит от нежности. Он проводит пальцами по блондинистым волосам, оглаживает щёчку, и наслаждается этим столько, сколько может. Мальчик слишком нереальный для этого гадкого, сгнившего до основания, мира. *** — Сегодня днём, вблизи лесополосы района ХХХ, было найдено тело подростка. По предварительным оценкам экспертов, смерть наступила в результате болевого шока. Полиция отказалась давать комментарии, но очевидцы утверждают, что тело жертвы было истерзано: порезы складывались в узоры цветов, на спине были изображены крылья, а из грудной клетки вырезано сердце. По подчерку многие подозревают, что мужчина стал очередной жертвой серийного убийцы по прозвищу «Скальпель». Мы призываем вас быть предельно осторожными в тёмное время суток. Этот зверь всё ещё на свободе. Он жаждет крови. С вами была... А далее Сокджин не слушает. Внутри у него всё содрогается со вчерашнего вечера. Он так надеется, что его нервозность никак не связана с Чимином, что тот просто проспал и батарейка в мобилке разрядилась, оттого и не отвечает. И, когда гулом в тишине, звонит стационарный телефон, у Кима начинается самая настоящая истерика. *** Мальчишке, которого нашли 19, его имя Пак Чимин, этот юноша провёл с Юнги ночь. Но ни того, как они встретились, ни того, что было утром, старший следователь не помнит. Ему остаётся лишь лепить догадки и теории заговора, убиваясь по человеку, который запал в душу. Он стоит мрачной статуей на похоронах, пока гроб погружают в землю, пока родные этого парня рыдают взахлёб, проклиная убийцу, пока внутри что-то с треском крошится.

Мужчина обязательно отомстит. Будьте уверены.