Произвольная программа

      Дилан пробрался на трибуны и нашёл выход на лёд ещё минут пятнадцать назад, но выходить на него не спешил — без коньков не покатаешься, да к тому же что-то останавливало его от шага на эту матовую, сияющую холодом поверхность. Вот он и стоял, поглаживая пальцами тяжёлую створку двери, ведущей на лёд, и смотрел на Томаса на другом конце коробки.       Тёмная отчётливая фигура, будто вырезанная из чёрного картона, уверенно держащаяся на коньках, а перед ней — маленькая, шатающаяся и неуклюжая. Томас ехал спиной вперёд перед пухлым пареньком, страхуя его, а тот старательно отталкивался ногами ото льда. Вот он не удержал равновесие, ноги вдруг разъехались в разные стороны, и он повалился назад, но Томас тут же подхватил его, помогая твёрже встать на ноги.       На другой стороне поля, на трибунах, можно было заметить ещё пару зрителей — мужчину и женщину, — очевидно, родителей этого маленького начинающего конькобежца. Они реагировали на каждый удачный шаг своего малыша и испуганно провожали глазами каждое его падение. Но Томас ни разу не дал ему коснуться льда руками или коленями.       Дилану казалось, что это не есть хорошо. Разве не стоит этому пухляку научиться падать? Ведь не всегда рядом будет кто-то, кто сможет поднять тебя на ноги, ведь так? Излишняя забота может навредить, это все знают.       Занятие подошло к концу. Томас подвёз паренька к выходу, вручил родителям и, распрощавшись, направился собирать со льда расставленные для тренировки конусы. Оглянувшись, помахал рукой О’Брайену, и тот тоже вскинул в воздух ладонь, показывая, что всё ещё здесь и ждёт. — Ты не слишком тут скучаешь? — Томас плавно затормозил у борта и улыбнулся. — Не хочешь выйти на лёд? — Не взял с собой коньки, — Дилан пожал плечами. — Всего-то? — Сангстер схватился за бортик и, подтянувшись на руках, уселся сверху. — Можно напрокат взять, если хочешь. Для тебя будет бесплатно. — Не стоит, — он всё-таки задумчиво покачал головой. — Хочу немного отдохнуть ото льда, а то почти три месяца на коньках провёл. — Ну, хорошо, — Томас сидел, балансируя на бортике и болтая ногами, пока его ученика переобували на другом конце поля, а потом бросил взгляд на табло над трибунами и, потянувшись, аккуратно слез обратно. — Ты не против ещё немного подождать? Я хотел прокатиться. — Да, конечно.       Томас благодарно кивнул, потом отвернулся (Дилан успел ухватить вспыхнувшее в глубине тёмных глаз предвкушение), оттолкнулся от бортика и выехал на середину коробки. На секунду замер, вытянувшись в струнку, и сорвался с места, как перо, подхваченное внезапным порывом ветра.       Дилан не смог продержаться долго, отвернулся. Томас был великолепен. Сильные, выверенные движения, плавные набегающие волнами шаги, прыжки, каскады — Томас правда был великолепен, не делал ни одной ошибки, если не считать того, что выходил из всех прыжков на той же ноге, с которой начинал, но именно поэтому на него было так больно смотреть.       Он мог гораздо больше, чем делал сейчас, но по несчастливой случайности так глупо застрял здесь.

***

      Это жуткий хруст будет стоять у него в ушах до конца его дней — такой была первая мысль Дилана, когда какой-то парень на полном ходу влетел в готового выйти на аксель Томаса, и тот, лишь едва оторвавшись ото льда, потерял равновесие и всем телом рухнул на одно колено.       Их всех тогда отогнали на другой конец поля, вокруг Томаса засуетились их тренеры, пытаясь удержать его в одном положении — тот, вцепившись руками себе в бедро, извивался на льду от боли, очевидно, делая только хуже. Дилан нервно выписывал круги у дальних ворот, но, когда наконец принесли носилки, не выдержал. — Не путайся под ногами! — тренер второй группы, имя которого О’Брайен никак не мог запомнить, попытался отогнать его и не пустить к Томасу. — Вернись к остальным! — Мистер Гиллен! — отчаянно позвал он, пытаясь вывернуться из удерживающих его рук. Эйдан сейчас пытался удержать Томаса на месте, чтобы тот не усугублял перелом, и второй тренер как раз должен был ему помогать, но вместо этого бессмысленно тратил время на О’Брайена. Именно в этот момент Сангстер наконец не выдержал и глухо зарычал сквозь зубы, и при этих звуках Дилан решился — поднырнул у него под руками и пробился наконец к Томасу. — Скажите мне, чем помочь! — он упал рядом с Сангстером на колени, отмахиваясь от чужих рук, которые пытались его удержать, пока Гиллен наконец не покосился в их сторону и не разрешил ему остаться. — Оставь его, Майк, — бросил он, затем повернулся к Дилану. — Не давай ему отрывать поясницу ото льда.       Одним широким движением он разрезал Томасу штанину спортивного костюма на бедре и принялся осматривать колено. — Сядь ему на живот и держи. И смотри, чтобы он головой об лёд не бился.       От вида расползающегося по колену тёмно-лилового пятна у Дилана сердце замерло на секунду, он поспешил отвернуться и сосредоточился на своей задаче. Томас снова попытался выгнуться, сбросить его с себя, но Дилан надавил ему на плечи, и тот со всхлипом осел обратно. — Что у меня с… что… — Томас, всё будет хорошо, потерпи ещё немного, — где-то рядом появился медицинский чемоданчик, не-их-тренер рылся в нём в поисках, как О’Брайен надеялся, анальгетиков.       Томас дрожал под его руками, вцепившись пальцами в волосы, с шумом втягивал в себя воздух, сдерживая слёзы, пока Майк не разжал ему зубы и не влил в рот обезболивающее. Томас закашлялся, ему тут же сунули в губы крышку от термоса с чем-то горячим, и он послушно глотнул пару раз.       Последняя волна дрожи прокатилась по всему его телу, задержавшись в пальцах. Заметив эту дрожь, Дилан взял его ладонь в свои, и Томас сжал его руку с такой силой, что она почти тут же онемела.       Где-то через минуту Сангстер устало откинулся на лёд и прикрыл глаза, уже не пытался сжаться в комок, и О’Брайен слез с него, но руку не отпустил. На успокаивающие слова Томас не реагировал, на суетившихся вокруг людей внимания не обращал, лишь натужно дышал сквозь стиснутые зубы. Светлые волосы ореолом разметались по льду вокруг его головы.       Гиллен успел за это время подложить Томасу под колено найденное где-то полотенце, свёрнутое в толстый валик, и, водрузив на ногу пакет со льдом, теперь аккуратно ощупывал пальцами налившееся пугающим фиолетовым цветом колено. Дилан не решился задавать вопросы, но по лицу тренера понял, что травма серьёзная, а когда Эйдан поднял голову и, встретившись с Майком глазами, покачал головой, бросил обеспокоенный взгляд на лежащего перед ним Томаса.       Он не сможет больше катать? Этот вопрос сейчас мучил, наверное, почти всех людей в зале. Перелом коленной чашечки, если это был он, в целом — решаемая проблема, которая лечится за два-три месяца, но мизерный шанс, что всё пойдёт по худшему сценарию, всё-таки существовал.       Скорая приехала через пару минут, и Томаса забрали. Почему они не могли забрать у Дилана только его страхи, а у Томаса — его боль, а самого Томаса оставить?

***

      Томасу выпал именно этот шанс, бог знает сколькитысячный. Разрыв связок, расколотая пополам коленная чашечка и в итоге несколько штырей в колене и вечная хромота. О том, чтобы заниматься профессиональным спортом, не было больше и речи, какое-то время никто не знал даже, сможет ли Томас вообще ходить. Смог. Но о соревнованиях следовало забыть.       Вся их группа толпой навещала Томаса в больнице, звала поскорей возвращаться на лёд, грозилась в случае чего на руках Сангстера отнести, но Дилану, ходившему вместе со всеми и остававшемуся после, казалось, что Томас в душе тяготится этими посещениями. Он был слишком мягким и лёгким человеком, чтобы сказать об этом напрямую или даже иносказательно, но каждый раз его взгляд казался Дилану слишком задумчивым.       Томас, конечно, всё понимал, и так же понимал, что никакие весёлые слова или заносчивые обещания по типу «Ты ещё нас всех перекатаешь!» не могут повлиять на один очевидный факт — он больше не сможет выйти с остальными на лёд. Выйти на равных, а не как кто-то приглашённый, чужой, не имеющий ко льду никакого отношения. А о другом нечего было и говорить. И Дилан тоже понимал.       Он тогда с тяжёлым сердцем проводил носилки с Томасом до дверей зала (дальше уже не смог), а когда вернулся на лёд и наткнулся взглядом на бледное, едва различимое розоватое пятно крови в том месте, где лежал Сангстер, то просто ненадолго обезумел. Весь народ уже ушёл со льда в раздевалки, и именно там О’Брайен нашёл того парня и накинулся на него с кулаками.       Томас, увидев его синяки, когда Дилан пришёл проведать его в первый раз, лишь покачал головой. И правда, это было совсем бесполезно и бессмысленно, и ничего бы не исправило. Драка лишь позволила О’Брайену выплеснуть злость, и в душе у него остались только сожаление и обида.       Тот парень — Давид, — приходил к Сангстеру вместе со всеми пару раз. Дилан каждый его визит сверлил его рыжую шевелюру злым взглядом, но Томас будто совершенно не злился на него — даже не понимал, за что должен это делать. Несчастный случай, несчастный случай. Впрочем, он в принципе практически никогда не злился, Дилан всегда делал это за них двоих, Сангстер же за двоих успокаивал и сочувствовал.       Теперь сочувствие требовалось ему самому, но Томас и на это будто не обращал внимание — не потерял своей мягкой уверенности, не выглядел расстроенным или угнетённым. Только какой-то налёт тщательно скрываемой тоски теперь лежал на каждом его взгляде или слове, и создавалось впечатление, будто только Дилан почему-то мог его видеть.       И он оставался с Томасом гораздо дольше, чем все остальные, чем это вообще было разрешено, ненавидя и одновременно до душевной боли ценя благодарность, появляющуюся в глазах Томаса, когда они встречались взглядами на входе в палату. Он сидел рядом с его кроватью, рассказывал о новостях, о школе, жаловался на погоду, хвастался своими отметками, делился мыслями по поводу выходивших в кино фильмов. Пару раз они смотрели их вместе. Пару раз Дилан оставался у него ночевать, и каждый такой раз Томас застенчиво звал его спать к себе вместо того, чтобы ютиться на жёсткой кушетке, которую выделяли О’Брайену сердобольные медсёстры. И Дилан каждый раз соглашался, а потом целую ночь мучился, лежа в неудобной позе, потому что боялся пошевелиться и потревожить ногу Томаса, а тот крепко обнимал его во сне, будто что-то требуя, пытаясь забрать что-то или, наоборот, отдать. Пару раз они поцеловались.       Дилан улыбнулся, вспомнив, как это случилось в первый раз — тогда Томасу приснился кошмар, и он так ворочался во сне, что разбудил О’Брайена. Тот успокаивал его, гладил по спине, уговаривал, пока Сангстер не перестал дрожать, а потом, когда солнце уже затеплилось на горизонте, и Дилан думал, что Томас давно заснул, тот вдруг приподнялся на локтях и потянулся к его губам. Хороший получился поцелуй — мягкий, ласковый, сдобренный ранними лимонными солнечными лучами, и им потом спалось так тихо и спокойно…       Второй раз вышел горше. Мать Сангстера, сама врач по образованию, собиралась перевезти Томаса обратно в Англию — в какой-то шикарный и помпезный центр восстановления, где Томаса обещали моментально поставить на ноги. Учебный год подходил к концу, так что после сдачи экзаменов Томаса уже ничего бы не удерживало в Штатах, так что воспрепятствовать переезду было сложно.       Они встретились на крыльце больницы — печально символичный обычай, установившийся между ними, — и попрощались. Никто из них ещё не был достаточно взрослым, чтобы понимать, что значит «надолго расстаться». А именно это им и предстояло сделать — очень надолго, если не навсегда. Так что вели себя оба немного скованно, будто не до конца понимали, что это их последняя встреча перед очень долгим перерывом. Успели только обняться, когда мать Томаса показалась в дверях с документами и медицинской картой в руках, и поцелуй закончился, почти не начавшись. Давно это было, девять долгих лет прошло, прежде чем они встретились снова. Не в больнице — в аэропорту.       Дилан оглядывал толпу встречающих в поисках Томаса, и сердце стягивало нитями лёгкого страха, страха увидеть кого-то сломленного, разочарованного, поникшего и, не дай Бог, на костылях или в коляске. Он прошёлся взглядом по толпе, никого подходящего не обнаружив, а потом наткнулся на эти глаза. Ничуть не изменившиеся, ласковые, мягкие, тёплые, и принадлежали они светившемуся, улыбчивому парню. Человек, который с такой лёгкостью так высоко держит голову, никак не может быть сломлен, подумал Дилан тогда, а в следующую секунду Томас заключил его в объятия, и что-то будто встало на место у О’Брайена в душе. Если не последний кусочек паззла, то, безусловно, очень важный. — Ого, мам, смотри! — удивлённый, немного шепелявый возглас вырвал Дилана из задумчивости и вернул в реальность. Он оглянулся и встретился глазами с тем самым пацанёнком, которого Томас учил держаться на коньках. Сейчас тот, сидя у отца на руках, во все глаза смотрел на лёд, восторженно указывая туда пальцем, пытаясь привлечь внимание родителей. Они остановились, наблюдая, и Дилан тоже развернулся в ту сторону.       Томас как раз вышел из вращения (в памяти Дилана всплыло заумное слово из учебника «либела»). Изящное, гибкое, сильное тело, лёгкие, скользящие руки, летящие по воздуху волосы. На него действительно можно было смотреть бесконечно, но Томас, сделав ещё пару широких кругов по льду, резко затормозил и выпрямился. При виде разлетевшейся от его коньков крошки малец радостно захлопал в ладоши, и когда Томас, улыбаясь, посмотрел в их сторону, родители тоже зааплодировали.       Всё ещё стоя в центре, Сангстер шутливо поклонился, и, ещё немного поохав, семья ушла. Томас оказался у края в следующую секунду. — Спасибо, что подождал, — он откинул чёлку со лба и окинул Дилана сияющим взглядом.       Доковылял на коньках по трибунам до стоек с обувью, плюхнулся на скамью и принялся переобуваться. Но вдруг бросил на полпути и резко вскинул на О’Брайена голову, так что тот не успел согнать с лица это задумчивое выражение. — В чём дело, Дилан? — Ни в чём, — соврал тот, но даже не успел глаз отвести, как Томас дёрнул его за руку и заставил сесть рядом. — Я же вижу, как ты на меня смотришь, — возразил он, впрочем, без цели пристыдить или что-то такое. — Я хочу знать, что тебя тревожит, — он вдруг запнулся, чуть нахмурился и отпустил его руку. — Если можно, конечно. Мне не следует лезть, если это не моё дело.       Дилан покачал головой. Как Сангстеру объяснить, что ему просто ужасно досадно за него? Очень обидно, что, будучи таким умницей, Томас застрял в пригороде Лондона и учит элементарным вещам детей «6-16 лет». Будто сам себя загнал в клетку, заперся там и выкинул ключ, и хочет выйти, но не может.       Как объяснить, что при взгляде на его стройную фигуру, порхающую по льду, и на такой заметный бандаж на колене Дилану становится очень горько, будто он только что лишился чего-то крайне важного? Даже не так — будто у него только что забрали то, что он искал всю свою жизнь. И так по новой при каждом взгляде, а потом опять и опять.       Томас будто… наказывал себя за что-то. Запрещал самому себе быть лучше, ярче, хотя и мог, и хотел — это становилось очевидно, стоило только взглянуть на него, летящего по льду с лёгкой улыбкой на губах, с прикрытыми глазами. Дилан не понимал, почему он так с собой жесток, неужели он возненавидел свой талант и специально будто издевается над самим фактом, что обладает таким мастерством?       При этом оставаясь таким светлым и до невозможности чистым человеком. Иногда Дилан всерьёз задумывался над тем, что мир не заслуживал Томаса, и что обошёлся с ним непростительно жестоко. Из-за этого, из-за этого саднящего чувства несправедливой ошибки, допущенной в самых истоках, О’Брайен постоянно испытывал смутную злость на вселенную, когда находился рядом с Томасом.       И как это всё объяснить?       Дилан молчал так долго, что Томас, тихонько вздохнув, продолжил переобуваться, и только когда он поднялся на ноги, закинув коньки себе на плечо, О’Брайен опомнился. Поднялся следом и, поддавшись внезапному порыву, притянул его к себе и обнял. Томас чуть качнулся, когда его вдруг дёрнули в сторону и прижали к груди, но быстро собрался. Улыбнулся и, одной рукой придерживая коньки на плече, другой притянул к себе голову О’Брайена и легко поцеловал в висок. — Мне всё время кажется, что ты специально бросил катать в полную силу, чтобы наказать себя за что-то, но я не понимаю, за что, и поэтому это заставляет меня злиться, — пробубнил О’Брайен ему в шею, пряча глаза. Томас на мгновение замер, потом еле слышно фыркнул. — Наказать? Какая ерунда, — он похлопал его по плечу. — Я не страдаю, Дил, если ты беспокоишься об этом. Мне нравится то, чем я занимаюсь, не волнуйся, что я изнываю от тоски по большим залам. Я в порядке.       Но это же совсем другое… — Это правда, или ты так говоришь, чтобы я больше не морочил тебе голову? — О’Брайен отпустил Томаса, заглянул ему в лицо, но тот лишь пожал плечами в ответ на его вопрос. Действительно, что тут можно ответить.

***

— А ну-ка, соберись, — Томас твёрдо держал девчонку за колено, а она, скорчив страшное лицо, со всех сил тянулась руками ко льду. — Ногу держи ровнее. Явно не растягивалась дома, так ведь? Вон как всё запустила, теперь кряхтишь, как старушка на лестнице. — А вот и растягивалась, — пропыхтела она, сдерживая смех, но всё-таки не удержалась и фыркнула. Конечно, тут же потеряв равновесие — нога у неё вдруг подломилась, и она повалилась на лёд.       И Томас не стал её поддерживать. Дилан наблюдал за занятием с трибун, и не видел в Сангстере мягкости, с которой он поддерживал вчера того шепелявого пацанёнка — сейчас Томас уверенно раздавал указания, делал замечания, и девчонка в его руках крутилась и изгибалась, как он хотел. Пот катил с бедняжки градом, щёки и шея раскраснелись, особенно это было заметно по сравнению с белизной льда, но она всё равно усердно выпрямляла спину и тянула в стороны руки, стараясь выполнить каждое задание.       Каждый раз, как Томас учил кого-то прыжкам, Дилан испытывал смутную, совершенно идиотскую тревогу. Ну с чего у Томаса должно не получиться? И вовсе не обязательно, что нога в самый ответственный момент не выдержит, и Сангстер потеряет равновесие. Какая глупость, как можно вообще предполагать, что Томас вдруг поскользнётся на льду. К тому же, на всей ледяной поверхности их было только двое — он и девчонка, так что и с ног сбить его было некому. Но всё равно сердце на секунду замирало каждый раз, как Томас отрывался ото льда. Интересно, ему самому в этот момент не страшно?       Когда к концу занятия, после многочисленных падений, вращений, запутавшихся ног девчонка смогла изобразить свой собственный, неровный и неточный, очевидно первый, но всё-таки узнаваемый тулуп, она едва не завизжала от радости. Даже не развернувшись по-человечески после выхода из прыжка, так и ехала спиной вперёд на одной ноге и восторженно махала Томасу руками, пока снова не шлёпнулась на лёд. Томас улыбался. И Дилану показалось, что улыбался он не только своей ученице, но и ему тоже. Улыбался от гордости, от удовлетворения, и совершенно не выглядел раздосадованным. Выглядел искренне счастливым. А после того, как проводил девчушку до раздевалки и вернулся к нему, Дилан даже на мгновение успел увидеть в глазах Томаса почти такое же воодушевление, какое мелькало в них при выходе на лёд для танца.

***

      Так прошла почти неделя: Томас проводил занятия, Дилан ждал его на трибунах. За это время О’Брайен сумел познакомиться и перекинуться парой со слов почти со всеми родителями, приводившими детей к Сангстеру, зачем-то запомнил, что у Майка недавно был день рождения, на котором ему подарили жёлтый экскаватор, который он так хотел, что у Лейлы в очередной раз новый парень, что Джерри провалил контрольную по химии… скучающие во время тренировок родители рады были внезапно появившемуся слушателю, и только Томас ничего ему не рассказывал.       Вообще, после того, как схлынула радость встречи, Томас будто стал осторожнее. Слегка. Улыбки и добрые слова остались, но он просто начал молчать чуть дольше, отвечать на вопросы чуть короче, поднимать на него глаза чуть реже. Томас не спрашивал, но было очевидно, что он не понимает, что Дилан делает здесь, чего от него хочет. Дилан и сам до конца не понимал, но продолжал таскаться за Сангстером, как бродячая собака.       Ещё совсем недавно он бы не взялся сказать, что Томас занимал его мысли все эти годы, более того — он с удивлением понимал, что совершенно не считал себя несчастным, или подавленным, или ещё что-то такое. Да, поначалу Томас ему и в кошмарах являлся, Дилан даже некоторое время не мог заставить себя выйти на лёд, но потом, как ему самому казалось, острые углы постепенно сгладились, чёткие контуры стёрлись, и вроде бы стало легче. В конце концов, это же был всего лишь перелом.       Только вот со стороны обычно виднее, поэтому, когда очередная его девушка при расставании сказала, что не хочет встречаться с «человеком, который застрял в прошлом», Дилан даже не сразу понял, что она имеет в виду. «Да то, О’Брайен, что ты, видимо, в детстве хомячка любимого лишился, и тебе это до сих пор аукается, раз ты такой нервный, недоверчивый и до жути опекающий. Жить с тобой невозможно».       Хомячка? Опекающий? Что это вообще значит? Единственное, что он сам за собой тогда замечал — ему постоянно чего-то не хватало. Безбашенные поступки, рискованные и подчас опасные, драки, отсидки в полицейских участках в половине штатов западного побережья, коими заканчивался каждый его побег из дома — на неделю, на полмесяца, — путешествия по горам, лесам и безымянным пещерам в одиночку. Он маялся, как сказала бы его мать. Маялся, как младенец, который хочет дотянуться до игрушки, но ещё не умеет держать голову. Но разве так себя ведут не все подростки? В конце концов, когда Томас уехал, Дилану было всего пятнадцать лет.       Впрочем, отношения у него в принципе никогда не ладились, и только недавно Дилан, кажется, начал понимать, почему. Будучи первым человеком, с которым он сумел сблизиться, Томас будто одновременно благословил и проклял его. Показал, каково это может быть, и почти сразу же исчез, не оставив ему ни шанса испытать это чувство снова. Согревающее, колючее, взвинчивающее, как когда у тебя по ноге или спине ползёт насекомое, а ты не можешь его увидеть, только чувствовать его маленькие лапки в сто раз острее, чем обычно — так что отдаёт мурашками по всему телу. С Томасом почти всё становилось в сто раз острее. И ярче. И проще.       Больше такого Дилан не встречал, хотя, видимо, искал, и искал тщательно, перепробовав с кучей девчонок из старшей школы, колледжа, со стажировок и просто случайных знакомых. Ни с одной не вышло, особенно паршиво получалось почему-то с коротко стриженными блондинками. Они массово сбегали от него, повторяя одно и тоже, будто сговорились: «Это невыносимо». И хоть бы кто ему объяснил, что именно невыносимо.       Для Томаса сейчас это тоже было невыносимо? Но что Дилан такого делает, что его невозможно терпеть? Раньше ведь получалось, почему же сейчас — нет?

***

      Ровно через семь дней после его появления в Хитроу этот их устоявшийся порядок был нарушен. Дилан заметил это изменение сразу после окончания занятия — следя за Томасом с другого конца коробки, он заметил, как после разговора с очередными родителями Сангстер посерьезнел и притих, так что это точно не был какой-то обычный и незначительный разговор. Так как Томас не спешил делиться с ним переживаниями, Дилан не стал спрашивать, но в глубине души начала оседать злоба на этих чужих людей, которые заставили Томаса перестать улыбаться. Они не имели на это никакого права.       Всё так же молчаливо и задумчиво Томас переодевался, запирал раздевалку и вызывал такси. И только в машине Дилан наконец не выдержал. — Что-то не так? Расскажи мне.       Томас моргнул, медленно поднял на него глаза, выныривая из размышлений, и, будто вспомнив о том, что в такси не один, попытался непринуждённо улыбнуться. — Да нет, всё в порядке, ‐ неуверенно отозвался он.       Дилан не повёлся, продолжал сверлить его требовательным взглядом, и Сангстер, вздохнув, по-детски сложил руки на коленях и отвёл взгляд. — Просто одна ученица, с которой я занимался, планирует с родителями переезжать, и больше ходить не будет… — Томас снова замолчал, задумчиво нахохлившись.       Дилан сглотнул и осторожно спросил: — А ты сам не хочешь уехать? — Поехать за ней? ‐ Томас удивлённо посмотрел на него, даже слегка улыбнулся. — Зачем? Не настолько мне жаль, что она уезжает, просто мы так долго вместе занимались, что… немного печально. — Нет, я не это имел в виду, — Дилан покачал головой, — не хочешь уехать… со мной?       Томас поднял на него взгляд и Дилан, заметив его, заговорил быстрее, будто боялся, что Томас захочет его остановить до того, как он закончит. — Нет, я в том смысле, что поедешь со мной в Штаты, увидишься с парнями, с Гилленом, покатаешь по нормальному льду, а не… — Постой, Дилан… Постой! — наконец не выдержал Томас. — Как можно, разве я могу уехать? У меня же ученики, я не могу просто взять и уехать! — принялся объяснять он. ‐ Есть один мальчик, ходит ко мне раз в неделю, у него неврологическое расстройство, с ним вообще никто заниматься не хочет и не может, а мы как раз начали находить общий язык, я не могу просто уехать, ты что?       Томас взволнованно провёл руками по волосам — видимо, ему совсем не понравилась идея О’Брайена, он обеспокоенно сплёл пальцы в замок и посмотрел на него, ища в глазах понимание. И тут Дилан совершил ошибку. — А со мной ты разве не хочешь найти общий язык? — слишком резко. Ещё даже не договорив, он понял, что сделал что-то не так. Очень сильно не так. Слова, или интонация, или выражение его лица. — Дилан, я же не могу всё бросить, — мягко, слегка растерянно отозвался Томас. Он явно не ожидал получить от О’Брайена такой недовольный вопрос. — К тому же, ты же приехал, разве мы не можем решить всё здесь? — Ты думаешь, я приехал сюда что-то решать?       Как всё зашло так далеко? Почему он вдруг так разозлился? Дилан и сам не знал, просто будто что-то тяжёлым одеялом накрыло его с головой, заставляя томиться и задыхаться.       Томас посмотрел на него как на незнакомца. Непонимающе, настороженно, недоверчиво. — Чего ты от меня хочешь, Дилан? — Я… — я не знаю, чего я хочу, мне просто нужно, чтобы не было так пусто на душе. — Я хочу, чтобы ты начал жить нормально, наконец. То, что ты сейчас делаешь, это же так… скучно и муторно. Разве ты сам не видишь? — он бы точно не выдержал от такой жизни, он бы с ума сошёл от однообразия. Кажется. Именно так он думал раньше, и, будто отзвук из прошлого, эти идеи сейчас выплёскивались из него, но под взглядом Томаса он начинал сомневаться, что верит в то, что говорит. Но остановиться не мог. Потому что выразить словами то, что он действительно сейчас думает, он также не мог. — Все эти дети, зачем ты тратишь на них время, когда мог бы продолжить кататься сам? Ты же так хорошо катаешься, тебе самому не жалко? Так бессмысленно тратишь своё время, мне так досадно с тебя…       Дилан уже пожалел о том, что заговорил, теперь ему, наоборот, хотелось, чтобы Томас его остановил, но Томас молчал. Внимательно смотрел на него исподлобья, всё так же держа крепко сцепленные руки на коленях. — Я просто… хочу, чтобы ты не жалел о своей жизни, чтобы тоже был… счастлив, — это последнее слово прозвучало так фальшиво, что Дилан наконец замолк, почувствовав себя вдруг очень замёрзшим и виноватым. — Ты закончил?       При первом взгляде казалось, что Томас смотрел на него без выражения, как на кассира или таксиста — как на человека, в котором совершенно не заинтересован. Дождался неуверенного кивка от О’Брайена и продолжил: — Мне и здесь нормально, Дилан. То, чем я здесь занимаюсь… давай не будем это обсуждать.       Он отвернулся к окну, будто не хотел договаривать, но примерно через минуту не выдержал и снова повернулся к Дилану. И в тот момент его взгляд был таким же, как тогда, в палате, когда, окружённый толпой одногруппников и товарищей по команде, Томас всё равно чувствовал себя одиноким. — Прошу тебя… не приходи больше на тренировки.       Взгляд, сами слова, да ещё и интонация, с которой Томас их произнёс — три острых ножа вошли Дилану в рёбра. Нет. Как же так получилось? Он сделал что-то не так? Нет, подождите… — Подождите! — в следующую секунду Томас отстегнул ремень безопасности, схватил с сиденья сумку и выбрался из салона. Дилан замешкался, провожая его глазами, не зная, что делать, а затем будто кто-то невидимый огрел его по затылку — он спешно вытащил из бумажника купюру, даже не посмотрев, сколько там, сунул её водителю и вылез следом.       Томас уже добрался до тротуара и направился к остановке, когда Дилан окликнул его. И тот обернулся, и даже несмотря на то, что они вроде как поругались только что, взволнованно замахал рукой, веля О’Брайену убраться с проезжей части.       Перейти к нему на тротуар Дилан не успел — загорелся зелёный свет, поток машин полился на мостовую, и ему пришлось свернуть на другую сторону. Оттуда, с противоположного конца дороги он наблюдал, как Томас стоит на автобусной остановке, без шапки, сжимая в руках спортивную сумку, и странным, ищущим взглядом смотрит на него. Как он переводит взгляд на подъехавший автобус, затем снова на Дилана, что-то произносит — за шумом машин не слышно, — и скрывается за корпусом автобуса. Когда через несколько секунд тот отъезжает от остановки, Томаса на ней не оказывается.

***

      Сказать, что Дилан ранил его такими его словами — «бессмысленно», «скучно», — означало бы не сказать ничего. Было больно от того, что он так пренебрежительно отозвался о том, чему сам Томас уделял столько сил и времени. Томас не мог требовать от О’Брайена понимания, но всё равно после таких слов он почему-то почувствовал себя преданным. Почувствовал себя так же, как когда мать сообщила ему, что собирается перевезти его в Англию, и в голове снова всплыл тот тоскливый вопрос, преследующий его почти полжизни: Неужели ты не понимаешь, насколько мне это важно? Но никто и не обязан его понимать.       Теперь он больше не ребёнок, и вправе сам решать, что делать со своей жизнью, разве нет? Но тогда почему ему показалось, что Дилан выглядит очень несчастным, когда он спрашивал его, не хочет ли он сблизиться с ним? Почему захотелось тут же сделать всё, что угодно, чтобы это запутанное странное выражение пропало у Дилана из глаз?       Вот почему Томас тогда так поспешно и опрометчиво выскочил из такси.       Погружённый в свои мысли, Томас не заметил, как добрался до дома. Чувствуя себя уставшим раз в сто сильнее, чем обычно, он едва заставил себя закинуть вещи в стирку, и задумчиво и тихо осел в углу дивана в гостиной. Если попробовать объяснить, захочет ли Дилан его понять?       Тот его взгляд с противоположного конца дороги давал силы надеяться, что он захочет.       Отпусти меня, Дилан, пожалуйста. Я буду жить сам, так, как захочу. Я не выгоняю тебя из своей жизни, но решать хочу сам за себя. Я не могу уехать с тобой, но не могу и держать тебя здесь против твоей воли. Я так хочу, чтобы ты остался, но, видимо, мне, как и тебе, тоже следует тебя отпустить. Оставайся со мной, пока твоя душа не успокоится, а потом, если захочешь, вернись домой и приезжай ко мне время от времени. Не волнуйся, я уже всё решил и никуда отсюда не денусь. Я буду ждать тебя здесь, так долго, как только потребуется, мои двери будут всегда открыты для тебя.       Он не заметил, как задремал, поэтому, когда его вдруг тронули за плечо, вздрогнул от неожиданности и едва не свалился с дивана. Проморгался и поднял глаза, и едва успел пересечься взглядом с О’Брайеном, как тот опустился перед диваном — и перед ним, — на корточки и взял его руки в свои. И быстро, на одном дыхании выпалил: — Томас, пожалуйста, прости меня, — он даже возразить ничего не успел, только и мог смотреть на О’Брайена во все глаза. — Я не должен был так говорить о том, что тебе так важно. Я повёл себя неправильно, я сожалею, только, пожалуйста, не уходи так больше.       Впервые за очень долгое время у Сангстера в голове воцарилась сияющая как лёд пустота. Я и так не смогу от тебя уйти. Что, отпустить? Этого я тоже не могу. Видимо, когда дело касается тебя, я совершенно ничего не могу… — Я понял, чего я хочу, — тем временем продолжал О’Брайен, заглядывая ему в лицо снизу вверх. — Я хочу, чтобы никто из нас никогда больше не чувствовал себя одиноким. Я хочу остаться рядом с тобой. Можно?       Руки у Сангстера были неподвижные и еле тёплые, но сжимать их сильнее Дилан не решался. Он всматривался в Томаса напряжённо и отчаянно, и вдруг переменился в лице, когда тот поморщился и зажмурился. Растерянно наблюдал, как Томас всё ниже и ниже опускает голову, словно пытаясь спрятать лицо, затем заметил, как у Сангстера дрожат плечи, и вовсе испуганно замер. Что мне делать? Может ли он обнять его сейчас? А вдруг Томас просто посмеётся над ним? — Дил, — сдавленно позвал Томас, всё так же не поднимая головы, и Дилан весь подобрался и вытянулся перед ним. — …А ты ни капли не изменился за эти годы, ты знаешь?       О’Брайен замер, не зная, что сказать, а Томас между тем тоже выпрямился, высвободил одну руку из ладоней О’Брайена и накрыл ею его пальцы. Поднял на него чересчур блестящие глаза. — Скажи ещё что-нибудь.       Дилан раздумывал не больше пары секунд. — Ты действительно не сожалеешь о том, что всё так сложилось? — было очень важно понять это прямо сейчас, чтобы больше не делать Томасу больно.       Только после того, как отзвук вопроса затих в голове, Дилан понял, что его вопрос слишком неконкретен, и хотел было пояснить, когда Томас заговорил. Конечно, он понял, о чём речь. — Разве можно быть действительно уверенным в таком? — он покрепче сжал руку О’Брайена. — Но я стараюсь не изводить себя мыслями о том, чего лишился после… даже нет, не так. Я не считаю, что лишён чего-то, понимаешь? Я же по-прежнему выхожу на лёд, но ещё я делаю что-то для других людей. Родители счастливы, когда им удаётся принять решение, которое приносит их ребёнку удовольствие, которое делает его счастливым, а я своей работой помогаю людям приносить друг другу радость, и я тоже счастлив. Правда.       На последнем слове его голос вдруг сорвался на тон выше, и Дилан хотел было высвободить руки и обнять Томаса, но тот не дал ему этого сделать. Удержал его ладони у себя на коленях, крепче переплёл пальцы и помотал головой, чтобы прийти в себя. — Знаешь, я расскажу тебе сейчас кое-что, — начал Томас снова через минуту молчания, уже своим прежним голосом, и Дилан слегка расслабился. Не отпуская рук, поднялся и сел рядом с Томасом на диван, уверенный, что полюбит слушать, как Томас рассказывает о тех годах, когда они не виделись. Так они становились чуть ближе друг к другу, по кусочку восстанавливая ту атмосферу, ту связь, начало которой было положено в той больничной палате. — Как я вообще решил, чем буду заниматься. — Ты знаешь, что мать забрала меня из Америки для того, чтобы я прошёл здесь качественную реабилитацию и снова мог встать на коньки, заточенные для соревнований. Это сейчас очевидно, что добиться такого результата после моей травмы невозможно, но тогда мы все, не показывая этого друг другу, втайне надеялись на чудо. А потом знаешь, как больно было разочароваться?       Дилан поёжился. Он и раньше пытался представлять, что Сангстер чувствовал всё это время, пытался представить, что бы ощущал на его месте сам, но всё равно казалось, что это не даст ему полной картины. — Когда стало очевидно, что моя нога не восстановится до прежнего состояния, признаюсь, я был в отчаянии. Тише-тише, — добавил Томас с улыбкой, когда разобрал тяжёлый вздох О’Брайена. — Это уже в прошлом, правда. Но ведь это было. Никого тогда не было рядом, кому бы я мог рассказать о том, насколько мне обидно и жалко самого себя. Мать не стала бы меня слушать, а Ава ещё была слишком маленькой, чтобы понять, хотя, — Томас усмехнулся, — слушала всегда очень внимательно. — Так вот, когда я узнал, что выздороветь до конца не смогу, решил, что брошу эти реабилитационные курсы. Думал, а зачем они мне нужны, раз от них не будет толку? Но тогда всё равно нельзя было останавливаться, потому что даже до почти здорового состояния, как сейчас, мне было ещё далеко. И знаешь, что меня удержало?       Дилан вопросительно хмыкнул. Постепенно, даже не замечая за собой этого, Томас придвинулся к нему ещё ближе во время рассказа, и теперь обнимал его руку, как коала — ветку эвкалипта. От этого неожиданного сравнения захотелось рассмеяться и стиснуть Сангстера покрепче. — В моей палате было три места, однако по большей части я жил там один. Но именно в тот момент, когда я уже был готов всё бросить и открыть наконец лежавший на тумбочке у кровати каталог ортопедических костылей, который до этого дня упрямо игнорировал, ко мне подселили паренька лет десяти, который восстанавливался после аварии на школьном автобусе. У него было смещено несколько позвонков, и только чудо не дало ему остаться парализованным. Но после длительного лечения ноги всё равно слушались его плохо — он не мог сам ходить, ездил в коляске. Его звали Дженсен, но я звал его Джинни — потому что так его звала мама и потому, что он всегда злился, когда его так называли. Говорил, что это девчачье имя. — Сначала я был не слишком доволен, что кто-то нарушил моё одиночество, но в тот момент это оказалось лучшим лекарством. Джинни был умницей, весёлым, общительным и любознательным, хоть и грубоватым иногда. Он любил смеяться, рисовать и делал из бумаги самолётики — единственное, что он умел складывать без инструкции. Чудесный ребёнок, солнечный, яркий, со вздёрнутым носом и неровным пробором, такой обычный и поэтому такой хорошенький. И поэтому же видеть его в инвалидной коляске было невыносимо. А он будто и вовсе не замечал, что с ним что-то не так. Болтал со мной или сам с собой, играл в игры на телефоне, мешая мне спать по ночам, смеялся, делал уроки, которые ему приносила в центр бабушка. И не пропускал ни одной тренировки. — Однажды, не помню уже, почему, некому стало отвезти его на процедуры. То ли все медсёстры были заняты, то ли просто почему-то забыли — не знаю. Джинни не мог сам даже встать с кровати, и ты не представляешь, как он злился и расстраивался. Ему нужно было только оказаться в кресле, и он добрался бы сам, но он не мог этого сделать. И разбудил меня тем, что плакал от злости и досады. Он не просил меня о помощи, даже попытался притвориться, что спит, когда понял, что я проснулся, но тогда я просто не мог ему не помочь. Я, почти не встававший с кровати неделю, только спавший и предававшийся унынию, поднялся на ноги, посадил его в коляску, а потом не удержался и проводил до тренировочного зала. — И, знаешь, мне стало стыдно. У меня была сломана коленная чашечка — у него смещены три позвонка. На моей тумбочке лежали каталоги с костылями и бандажами — его мать, приходившая каждое утро, выкидывала брошюры инвалидных кресел. Я хромал — он не мог ходить вовсе. Я страдал и жалел себя — он улыбался и трудился изо всех сил. Мне действительно было очень стыдно, перед своими родителями, которые положили меня в этот дорогущий центр, и перед вами, ребята, — при этих словах Дилан, тоже не заметивший, как его рука оказалась у Томаса на плече, крепче обнял его. В голове проскользнула мысль, что если кто-то вздумает стыдиться Сангстера, то лишится половины зубов тут же, на месте, даже договорить не успеет. — И перед Джинни. Раз он не сдавался, то я и подавно не имел права. — И я снова начал ходить на процедуры, сначала делая вид, что просто помогаю Джинни — не хотел признаваться самому себе, что до этого откровенно валял дурака. Потом постепенно смирился с мыслью, что не смогу достичь олимпийских высот, а ещё через какое-то время даже смешно становилось, когда я вспоминал свои старые страхи и тревоги. Иногда, когда нам бывало скучно, мы пробирались с Джинни в тренировочный зал, и занимались сами. Ну, как занимались — больше дурачились, но всё-таки что-то из приёмов Гиллена я вспомнил, когда он сказал, что у него никогда в жизни не получалось сесть на шпагат. Ну, я и взялся его научить, и так загорелся этой идеей, что даже не заметил, как вернулся в свой собственный режим тренировок. — Когда Джинни выписывали — я уже к этому моменту давно закончил проходить реабилитацию, но всё равно заходил к нему в гости, — он был такой счастливый, Дилан. И его мать с бабушкой — отца Джинни я никогда не видел, — они были так мне благодарны, а я даже не представлял, за что. Только потом понял.       Томас слегка переместился в чужих руках и оказался с Диланом нос к носу. Заметил у него на щеке след от слезы, высвободил руку и стёр влажную дорожку. — Не всем покорять пьедесталы, Дилан, — он не спешил убирать руку у О’Брайена с щеки, задумчиво оглаживая его скулу пальцем. — И не обязательно быть лучшим, чтобы быть счастливым. Понимаешь?       Дилан попытался разлепить губы, чтобы ответить, а когда ему это не удалось, просто коротко кивнул. — Сожалею ли я? Это невозможно сказать наверняка. Ведь не толкни меня тогда Давид — и ничего бы этого не было, но кто знает, как бы сложилась моя судьба в таком случае? Что было бы с нами? Иногда от мыслей, что тебя могло и не быть в моей жизни, мне становится так тревожно, что я готов даже благодарить судьбу за свою травму. Так тот толчок — это хорошо или плохо? А моя встреча с Джинни — это хорошо или плохо? Вроде бы хорошо, но ведь он сам едва не погиб в аварии перед тем, как встретиться со мной. Так как — хорошо или плохо? Поэтому я и не мучаю себя этими вопросами — на них всё равно ответы знает явно кто-то более мудрый, чем я. Я просто делаю то, что приносит мне счастье. Мне и другим.       Дилан смотрел на него, на этого невозможного человека, и едва не умирал от щемящей нежности к нему. Что бы Томас ни говорил, он в любом случае не заслужил всей той боли, что выпала на его долю. — Прости меня, — голос от долгого молчания слегка отдавал в хрипы. Томас удивлённо посмотрел на него. — За что? — кажется, у Томаса не было даже предположений, он так искренне удивился, что Дилану захотелось улыбнуться. Вот всегда он так — заставляет его улыбаться. — Ну… — и снова он не знал, что сказать. Горло свело, улыбаться перехотелось. — Просто, прости, — Дилан запнулся, сглотнул и замолчал. Отвёл глаза и попытался прижать Томаса к себе, чтобы тот больше на него не смотрел, но Сангстер вдруг упёрся руками ему в грудь и не дал ему этого сделать. Повернул его голову к себе за подбородок и, глядя в глаза, проговорил: — Единственное, что я никогда не смогу тебе простить, — Томас на секунду замолчал, потом фыркнул и закончил, — это то, что ты сломал Давиду нос.       И тут же поцеловал. Коротко, ласково, как будто на секунду выглянуло солнце из-за облаков, убеждающе. Отстранился. — И выкинь из головы все сомнения по этому поводу, договорились?       Дилан ещё секунду сдерживался, а потом рванул Томаса на себя и тоже его поцеловал — гораздо несдержаннее, напористее, дольше и глубже. Позволил остановиться лишь на секунду, чтобы дать Томасу выдохнуть ему на ухо вопрос «Покатаешься со мной завтра?». — Договорились.       Да, конечно, выкину. Раз ты просишь, я больше не буду в тебе сомневаться. — И послезавтра? — Да.       Хороший договор.