Волчья шкура

      Разогнув спину, Вахтанг оглядел кажущуюся опустевшей комнату, проверяя, не забыл ли чего.       Он с раннего детства ненавидел собирать вещи, потому что раскрытая пасть чемодана почти всегда означала разлуку, а расставаться хоть с кем-то он не любил да и просто не привык. Собственник крайней степени по натуре, он неохотно отпускал из своей жизни друзей, животных, вещи - особенно вещи, потому что иной раз их было куда жальче, чем людей. Вот и сейчас он рассеянно вертел в пальцах подвеску-иконку, доставшуюся в наследство от прадеда, размышляя, стоит ли брать с собой в школу - вещь дорогая, как бы не соблазнился кто. Колдовать над украшением с целью обезопасить, по понятным причинам, было нельзя.       Из школы их отпустили сразу по окончании лагерной смены, чтобы успели подготовиться и собраться к началу учебного года, и, хотя Вахтанг был готов к первому сентября сильно загодя, он всё же поехал, пусть теперь и жалел о собственном решении. Ведь можно было остаться, Сатрап, умная голова, предлагал между делом, а всем необходимым можно было закупиться и в станице - что ему там надо, перья да пергамент. Всё лучше, чем теперь выслушивать суетливое зудение матери, которой бесполезно объяснять, что сын уже взрослый и в состоянии сам упаковаться, тем более, что домовые бы справились вообще без помощи людей.       - Все вещи выгреб, - сокрушалась Мариам Нодаровна, доставая из чемодана уже сложенные рубашки и перекладывая их заново. - Комната пустая теперь, будто и не жил никто.       - Так ведь надолго уезжаю, - вздохнул Вахтанг, всё же решившись, и повесил иконку на шею. - Мало ли, что может пригодиться...       - Как - надолго?       Мать с усилием распрямилась, в ужасе глядя на него снизу вверх. Маленькая, сухая, с ног до головы укутанная чёрным бархатом, она сливалась бы с заоконной темнотой, если бы не крупные рубиновые серьги и углями горящие глаза. Сколько себя помнил, Вахтанг с самого детства не мог выдерживать этот взгляд, если в нём вдруг читались укоризна или упрёк - вот как сейчас.       - Я не планирую в этом году приезжать на выходные, - сообщил он и внутренне сжался, заранее готовый к продолжительному концерту.       И не прогадал.       Мариам Нодаровна в ответ лишь всплеснула руками, так что серьги-люстры опасно закачались из стороны в сторону, и со странной оттяжкой, будто брала разгон, воскликнула:       - Да где же это видано, чтобы старшему сыну от дома отказывали! Что соседи скажут!       - Пожалуйста, дэда (1), не нужно, - оборвал Вахтанг, жалея, что для начала не обсудил всё с отцом и не посоветовался. - Никто от дома мне не отказывал, а соседей наши дела и вовсе не касаются.       Но поток негодования было уже не остановить, и мать, горько всплеснув длинными рукавами будто чёрными крыльями, вышла на лестницу и быстро спустилась, выкликая мужа и рассчитывая, очевидно, на его поддержку.       Гурам Гочаевич обнаружился в гостиной, куда и удалился после ужина, и теперь был явно недоволен тем, что его оторвали от традиционной вечерней газеты.       - Вахтанг, что у вас там? - окликнул он, вытянув шею и приподнявшись, чтобы разглядеть замершего у подножия лестницы сына, но тот в ответ лишь красноречиво покачал головой и глазами указал на мать, которая была сама не своя от ужаса и негодования.       - Гурам! Гурам, ты слышал? Что он говорит, нет, ну что он говорит! Как это можно, чтобы родной сын отказывался приезжать домой?       - Довольно, Мариам, - оборвал старший Мегрели, но она уже не могла остановиться и трагически бросилась из комнаты, громко стеная на родном наречии.       Вахтанг в ответ лишь благодарно вздохнул с немалым облегчением. Отец всегда был таким - спокойным, степенным, не терпящим шума и крика, что отчасти уравновешивало знойный темперамент матери, а потому дома у них обычно царил мир, хотя и не обходилось без мелких всплесков на поверхности воды вроде того, что произошёл сегодня.       Дождавшись, пока звуки горя жены стихнут в кухне, Гурам Гочаевич сел обратно на диван и тяжело вздохнул.       - Ты на мать не обижайся, - посоветовал он сыну, который остался стоять. - Женщины, что с них взять... Вещи все собрал?       Вахтанг кивнул и по приглашению опустился на пухлое кожаное сидение рядом с отцом.       Они долго просидели в молчании, в общем-то не нуждаясь в разговорах, поскольку все слова были сказаны за долгие месяцы до этого. Откинувшись на спинку дивана, Вахтанг смотрел в расписанный золотом потолок, безуспешно пытаясь прикинуть, как пройдёт этот год в школе, а Гурам Гочаевич исподволь посматривал на сына, испытывая внезапный прилив ничем не замутнённой гордости - совершенно нерациональной, но оттого не менее острой. Разумеется, обоих детей он любил одинаково, а Гелу и вовсе баловал в разы чаще, потому что дочка - как не баловать? - но всё же не мог сдержать внутреннего порыва, знакомого только отцу, беззастенчиво любующемуся собственным наследником.       - Я не стану приезжать на выходные, - сообщил Вахтанг, хоть это уже было лишне, и прибавил, чтобы как-то объяснить собственное решение: - Не хочу делать Геле больно.       Хоть и был не слишком доволен такой инициативой, Гурам Гочаевич медленно покивал и возражать не стал. Для него так и осталось загадкой, с чего вдруг разругались дети, и Мариам ничего не знала, но повод был не так важен, как сама причина, о которой в семье старались не разговаривать сверх необходимого. Он сам единым указом главы семьи запретил бесконечные визиты кумушек, подруг и соседок, когда спивались литры кофе, а сами женщины безостановочно чесали языками на перечень тем, поражающий всякое воображение длиной и разнообразием. Лишившись типичного дневного досуга, жена на стену лезла, но не возражала, потому что всё делалось ради Геленьки, которая по причине болезни теперь постоянно была на взводе, беспрестанно гоняла домовых, а иной раз проходилась и по старшему брату.       Отчаявшись понять, кто кого обидел и как глубоко на этот раз, Гурам Гочаевич в конце концов разрешил:       - Решать тебе. В любом случае, если передумаешь, мы тебя ждём в любое время. Ты машину брать будешь?       - Пусть дома стоит. - Вахтанг покачал головой. - Там такие дороги, что я скорее подвеску убью. Если что срочное, порталом доберусь.       Вновь согласно кивнув, отец похлопал его по плечу и напутствовал:       - Ты поди, поговори с ней. Когда теперь свидитесь.       Понимая, что речь идёт вовсе не о матери, которая теперь притихла в своём кухонном царстве, Вахтанг нехотя поднялся и по пологой лестнице вновь взошёл на второй этаж, остановившись у второй двери справа.       Из комнаты сестры, когда он без стука толкнул дверную створку, пахнуло вечерним чистым воздухом, морской солью и чем-то горьковатым, вроде полыни. Света из коридора и зажжённого ночника хватало, чтобы увидеть, что Гела лежит на кровати у открытого окна прямо поверх атласного покрывала, подтянув колени, так что на виду остались беззащитные розовые пятки.       - Мгелиа...       Он почти всегда называл её полным именем, пренебрегая прижившейся в быту более простой и краткой формой - просто не мог позволить, чтобы чудесное слово заканчивалось так быстро и внезапно. Она не пошевелилась, хоть и было сразу понятно, что не спит, и Вахтанг, чтобы хоть как-то оправдать собственное присутствие здесь, хрипло проговорил:       - Я завтра утром уезжаю в школу. Мы с отцом решили, что лучше будет, если я останусь там и на выходные тоже.       Он надеялся, что она возразит, попытается хоть как-то его удержать, но Гела, зябко дёрнув плечом, глухо приказала:       - Уходи.       Вздохнув, Вахтанг всё же замялся на пороге и пообещал:       - Я вернусь к Новому году. Могу и раньше, если...       Он не договорил, потому что именно здесь пролегала та невидимая граница, на краю которой трепыхалась его еле живая гордость. Да и что "если"? Если буду тебе нужен? Он и сейчас чувствовал, что нужен сестре, хоть она и отталкивала его, и не хотел уезжать, но выбора не оставалось - пропустить торжественную линейку он не мог, потому что по школе и без того ползут слухи, один красочнее и невероятнее другого, причём не только про саму Гелу, но и про всю их семью. Это было недопустимо.       Так и не дождавшись продолжения, он всё же шагнул вглубь комнаты и опустил на прикроватный столик, у самого ночника, снятую с шеи икону. Гела не обернулась и даже глаза закрыла, и Вахтанг, не понимая, чем ещё загладить вину, ласково провёл ладонью по её голове, по чёрным волосам, стелившимся по подушке, и шепнул:       - Пока, маленькая.       Понимая, что теперь они долго не увидятся, и не желая оттягивать горестный момент ещё сильнее, он распрямился, повернулся на пятках и уверенно зашагал прочь.       - Вахо...       Он обернулся столь порывисто, что локтем налетел на открытую створку двери и охнул, но скорее от неожиданности, чем от острой боли.       Гела сидела, опираясь на локти, с прилипшими к мокрой щеке волосами, и смотрела на брата с таким отчаянием, что ему горло сдавило судорогой. Очевидно, сама она испытывала почти те же чувства, потому что приоткрыла рот, пытаясь что-то сказать, но в результате лишь неразборчиво прохрипела, соскочила на пол и бросилась к Вахтангу.       - Тш-ш-ш... Не плачь, даико (2), - укорил он, прижавшись губами к её подрагивающей от плача макушке.       Впрочем, укор в его голосе был сплошь напускным. Потому что она всё равно оставалась маленькой испуганной девочкой - ну что там, четырнадцать лет! Ничего не помогало - ни стальной характер, ни призванные закалить невзгоды, ни мужское имя, присвоенное в память погибшего на дуэли дяди... Она всё равно была девочкой. За неё было страшно.       - Не плачь, моя ласточка... Мне нужно поговорить с Сатрапом, понимаешь? - втолковывал он, всей ладонью ласково утирая ей слёзы. - Он же страсть какой умный, вместе мы точно что-нибудь придумаем. Он поможет.       - Он не поможет... - простонала она, вжимаясь лбом брату в плечо. - Ты расскажешь, и тогда всё станет ещё хуже...       - Разве можно хуже?       Вопрос поставил Гелу в тупик, и она с усилием отстранилась, удивлённо глядя на него снизу вверх. Осторожно сняв у неё со щеки не успевшую сбежать мокрую ресницу, Вахтанг пожал плечами и объяснил:       - Раз ты оставляешь себе задел на то, что может быть хуже, значит, всё не так уж плохо. Ведь так?       Несколько секунд она продолжала смотреть на него сквозь отчаянно мокрые ресницы-копья, а после замахнулась и толкнула в плечо крохотной сильной ладошкой, возмутившись:       - Дурак, что ли?       Усмехнувшись, он кивнул и снова прижал её к груди, радуясь, что в комнате стоит полумрак и не видно, как болезненно искривилось его лицо. Трагедия ситуации заключалась ещё и в том, что за годы до этого они не проводили в разлуке больше двух недель. Отсюда и пошла традиция, согласно которой Вахтанг проводил выходные дома; сначала его нарочно отпрашивали у Сатрапа, а после он отличной учёбой сам заслужил это право. Как бы то ни было, каждые выходные он вновь оказывался дома, у моря, рядом с сестрой - ещё и поэтому мать так взбеленилась и испугалась теперь. Потому что всё изменилось.       - Мы вместе в это ввязались, вместе и выбираться будем, - пообещал он, и Гела послушно закивала, но всё же упросила:       - Но только ты мне сразу скажи, что Георгий Сергеевич сказал, ладно?       - Договорились, маленькая, - кивнул Вахтанг, едва борясь с желанием за её спиной скрестить пальцы.

***

      Пересчитав полученную наличность, Ника сунула деньги под матрас и, устроившись на прежнем месте и скрестив ноги по-турецки, окликнула:       - Следующий!       В открывшийся узенький проём бочком протиснулся Игорь Баринов из параллельного "В" и, захлопнув за собой дверь спальни, поделился:       - Слушай, ну к тебе и очередь - хоть талоны выписывай!       - Надо будет - выпишу и продам по себестоимости, - откликнулась Ника, сверяясь с собственным пухлым блокнотом. - Так, у тебя было одно сочинение по зельям, лабораторная по превращениям...       - И ещё по рунам лабораторная! - суетливо напомнил Игорь, на что Ника лишь надменно приподняла брови и постучала карандашом по блокноту.       - Всё записано, - заверила она и, достав из общей кучи в собственной сумке нужные свитки, объявила: - Двадцать пять пореформенных.       - А чего так дорого-то? - возмутился Баринов.       Ника чуть приметно напрягла брови. Злить таких, как Игорь, было опасно; мало того, что был старостой параллели, он ещё и чуть не вдвое превосходил Нику весом и при случае мог поквитаться вполне простацким образом, но она даже не дрогнула и спокойно отчиталась:       - Потому что обе лабораторных ты захотел на "пятёрки", а это на пять магрублей дороже, чем работы на "четыре".       Игорь пыхтел, размышляя. С одной стороны, расставаться с наличностью было жалко, но уж очень хотелось произвести впечатление на преподававшую рунное письмо Елизавету Анатольевну - строгую, но зато с необыкновенными васильковыми глазами. Конечно, при желании он и сам бы справился с лабораторной, получив твёрдые четыре балла, но вот гробиться всё лето над домашкой... Да и зачем, когда уже не первый год процветает дело этой бизнесменши из триста тридцать девятой комнаты?       - Давай хотя бы дореформенными, - предпринял он ещё одну попытку поторговаться, но Ника сдвинула брови и, на всякий случай придерживая свитки свободной рукой, указала:       - Или плати, сколько сказала, или вали. У меня тут очередь, - напомнила она, и Игорь, крякнув, с большим неудовольствием выложил требуемую сумму.       - Ну и свистулька ты, - проворчал он, на что Ника равнодушно пропела:       - Зато глаза красивые и золотишко при мне. Приятного использования и спасибо, что пользуетесь услугами нашей авиакомпании, - отчиталась она и ослепительно улыбнулась, когда Игорь закатил глаза.       Оценивая свои таланты, Ника зачастую лукавила из простой боязни сглазить. Помимо красивых глаз и умения настоять на своём она обладала ещё даром, практически уникальным для среднестатистического подростка - она умела трудиться, не покладая рук, и никогда-никогда не жаловаться. Поэтому в то время, как её ровесники и знакомые по школе резвились на приморских пляжах и проводили каникулы в своё удовольствие, она помимо работы в кафе корпела над бесконечным потоком сочинений, лабораторных и практических работ, которые требовалось выполнить на разные темы, разными манерами и на разную итоговую оценку. Работа была в каком-то смысле творческая и Нике даже нравилась, но самым главным было то, что это был ещё один верный источник её дохода. За прошлое лето она заработала почти шесть сотен и собиралась теперь побить собственный рекорд.       Конечно, такая "подработка" администрацией школы не поощрялась и, прознай обо всём Плетнёва, Ника лишилась бы всех привилегий, которых и без того было наперечёт. Отчислить её не могли из-за квоты на МНП среди учеников - об этом Володька проговорился, ещё когда она была в третьем классе, - но кто знает, как ещё можно насолить, находясь в закрытом пространстве. Поэтому Ника и не качала права особо и не задирала цену, несмотря на всеобщую инфляцию, чтобы у клиентов было меньше желания стукануть высокому начальству. Лучше горсточка чего-то, чем целая горка ничего, повторяла она себе, пересчитывая монеты и расставляя их стопками по десять рублей.       Вообще-то она могла попросить денег и у Стаса и ни в чём себе не отказывать - он сам регулярно предлагал, тем более, что самые крупные Никины расходы не превосходили даже того, что он спускал на тряпки... Но она не могла. Иногда брала, но только на себя и никогда - на Машку или других домашних. И не потому, что боялась быть должной, а потому, что так велела полуживая гордость.       Наконец дверь за недовольным Бариновым закрылась, и Ника объявила:       - Перерыв десять минут!       Для верности наложив на дверь Заглушающее, она выгребла из-под матраса все полученные деньги, отсортировала новые монеты от дореформенных, магические от простацких купюр и принялась пересчитывать.       - Алик, фу! - одёрнула она, когда шустрый домовёнок потянулся за блестящей пореформенной трёшкой. - Не мешай. Тут тебе же на лапти!       Прельщённый покупкой обновки, домовёнок закивал и тут же тихо улёгся у Никиных ног, подёргивая чуткими ушками.       Всё это время на соседней кровати с беспристрастностью самого Будды восседала Алька, которая теперь, окинув Нику презрительным взглядом, осведомилась:       - Это он что, постоянно теперь будет с нами жить?       - А он тебе мешает? - спросила в свою очередь Ника, решив, что в случае чего защищать питомца будет до последней капли крови.       Покупка новому домовому лаптей была обычно большим праздником, своеобразным ритуалом, который означал, что зверёныш теперь навеки привязан к дому. Язва Алька об этом, конечно же, знала, а потому теперь протянула:       - У тебя и дома-то нет. Зачем тебе домовой?       - Резинку на трусах ослабь, а то кислород в мозг не поступает, - высокомерно посоветовала Ника, перебирая монеты, но почти тут же сплюнула и выругалась: - Тьфу ты! Сбилась. Сорок два, сорок три, сорок семь...       Записав промежуточный результат в блокнот и отсчитав пятнадцать монет из общей горки, она встала, подошла к кровати соседки и с усилием опустила деньги на покрывало, перевернув ладонь. Дождавшись, пока Ника займёт прежнее место, Алька жеманно хмыкнула и забрала монеты, являвшиеся стандартной платой за молчание. Не то чтобы Нике было не жалко золота, но проще было поделиться малым, чем лишиться денег вовсе.       - Следующий! - пригласила она, доставая из сумки новую партию свитков.       Так прошло всё время до обеда. Перекусив в столовой, располагавшейся в том же корпусе на первом этаже, Ника вернулась к себе, переоделась и, спросившись у дежурившей по территории Эльвиры Борисовны, вышла за ворота.       Дорога в град сама по себе была делом приятным, так что Ника решила не пользоваться заготовленным порталом, а пойти пешком. Спускаться по камням было просто, кое-где можно было идти по чахлой траве, которой поросли скалы, так что она почти не смотрела под ноги, любуясь тем, как из тумана внизу показываются первые деревянные башенки и искусно вырезанные флюгеры.       Хоть и гордо именовалось "градом", поселение вблизи школы представляло собой скорее деревеньку на три десятка домов, тем не менее снабжённую необходимыми элементами цивилизации вроде магазинчиков, кафе или банка, куда первым делом и отправилась Ника.       Отстояв небольшую очередь из местных и обменяв деньги по курсу, она убрала всё в кошелёк, который имел очень приятную особенность - достать из него что-то мог только тот, кто положил. Чары были мудрёные, но Володя, сделавший в своё время этот бесценный подарок, уверял, что хватит их действия на несколько десятков лет, и Ника ему верила. Вдобавок сама она наложила стандартные чары от воров и ещё парочку, так что теперь носила с собой личный несгораемый сейф, не боясь, что его украдут или она его потеряет.       Отойдя от банка до ближайшего перекрёстка, она свернула влево с главной улицы и вошла в одноэтажное здание почтамта, где имелся совершенно простацкий телефон.       Трубку сняли после первого же гудка.       - Добро! Ё-моё, ты куда пропала? - возмутился Виталик, стоило ей поздороваться. - Тут администрация рвёт и мечет, что ты свалила раньше срока!       - Кого-нибудь на моё место взяли? - поинтересовалась она, едва сдерживая улыбку, и друг, судя по звуку, с усилием отмахнулся:       - Та, девки смены поделили, это их проблемы. Ты ж у нас незаменимая... Ты где, чудо?       - Я в школе. Решила поехать пораньше, кое-какие дела подразгрести перед началом года, - ответила она, понимая, что врёт лишь наполовину. - Не обижайся, пожалуйста, что я уехала, не попрощавшись.       - Да я не обижаюсь, - заверил Виталик. - Переполошился только - вдруг тебя эти Свиридовы на котлеты пустили!       Прикинув, что и такой вариант не стоит списывать, Ника вздохнула и окликнула:       - Талик... Я на Новый год домой приеду. Давай вместе отпразднуем, а?       - Давай, - тут же согласился он. - А тебя твой Плетнёв никуда не утянет тусить?       - Не знаю, я не спрашивала ещё. Я тебе после первого позвоню, ладно? - спросила она, и Виталик громко хмыкнул:       - Ладно. Не кисни там.       - Не кисну, - привычно откликнулась Ника и повесила трубку на рычаг.       Выйдя из телефонной кабинки и расплатившись с дежурившей за стойкой тёткой в форменном кепи, она вышла на улицу и глубоко вдохнула свежий воздух. Быть может, рано ещё было загадывать на новогодние каникулы, но к новому учебному году она была полностью упакована. Однако желание себя чем-нибудь порадовать не утихало, так что Ника, пройдя почти до конца улицы, свернула в тупик и толкнула на первый взгляд неприметную дверцу под побледневшей от дождей вывеской "Обувь на все случаи жизни".       Вскинувшись на мелодичный звон колокольчика, стоявший за стойкой низкорослый дородный продавец расцвёл улыбкой:       - А-а-а, Ника! Здравствуй, моя дорогая!       - Здрасте, дядя Миша, - улыбнулась она в ответ, переступая высокий порог и по привычке задерживая дыхание, чтобы привыкнуть к немножко пыльному духу обувного.       Это была самая настоящая Никина сокровищница. Популярностью магазинчик дяди Миши не пользовался во многом из-за не самого удачного расположения, тесноты и художественного хаоса внутри магазина. Но, стоило приглядеться к тянущимся по стенам полкам и как следует покопаться в сваленных горкой парах, и можно было найти самое настоящее произведение искусства, будь то босоножки с крупными драгоценными камнями - ненастоящими, ну да ладно, - или сапоги с широким голенищем, но не чёрные или коричневые, а потрясающего цвета лосося, о которых втайне мечтали все школьные модницы. При этом цены были вполне умеренными, так что Ника никогда никому не рассказывала, где взяла ту или иную обувную обновку. Свои бессменные кеды она купила здесь же - распознала наложенные на подошву Чары ускорения и вцепилась в находку мёртвой хваткой.       Пока она оглядывалась, прикидывая, с какой стороны начать поиски, дядя Миша выкатился из-за прилавка, чтобы лично ассистировать и подавать дорогой гостье обувной рожок, и участливо осведомился:       - Как каникулы, Ника? Как мама с папой?       - Хорошо, - откликнулась она, вертя головой во все стороны, и наконец решила начать со стеллажей справа от двери. - Лето как-то суетно прошло, и не виделись почти.       - А братишка как? - не отставал продавец. - Всё шалит?       - Ой, да не то слово, - отозвалась Ника, махнув рукой. - Родителям никакого спасения нет. Не представляю, что из него вырастет... Я вот эти померяю, пожалуй.       Продемонстрировав воодушевлённо кивавшему дяде Мише отобранные для примерки сверкающие розовыми стразами туфли, она присела на пуфик и наклонилась, так что упавшие на лицо волосы полностью скрыли её покрасневшие щёки.

***

      Ранним утром накануне отъезда обратно в школу Женя вышла в кухню и, застав там завтракающего брата, села рядом и перешла непосредственно к делу.       Несколько дней до этого она обдумывала план, исполнить который в одиночку не могла, а потому принялась загодя по одному перебирать кандидатов, которые сгодились бы ей в соучастники. По итогу Юрка оказался самым очевидным и самым верным вариантом, хоть и сильно удивился, когда сестра поделилась с ним деликатной проблемой.       - Да на что тебе? – недоумевал он, уплетая холодную жареную картошку прямо со сковородки, что в их доме было категорически запрещено.       Не выдержав аппетитного запаха, Женя взяла вилку и присоединилась к трапезе.       - Понимаешь, Юрик, - принялась объяснять она, - с палочкой я управляюсь хорошо и на ритуалах успеваю, но мне хочется как-то... подстраховаться, что ли. А у тебя всегда с посохами получалось. Всё же сходится!       Юрка скептически сощурился:       - Что сходится? Может, у меня что-то и получается, но это не значит, что я смогу тебя научить. И вообще - может, тебе ещё и не понравится. Начнёшь уставать, будешь жаловаться...       - Я не буду жаловаться! – возразила Женя с полным ртом, а после кивнула на сковороду: - Мама увидит – убьёт, - но Юрка лишь отмахнулся и столь же неразборчиво ответил:       - Она уже видела.       - И что сказала?       - Сковородку потом помыть.       Женя фыркнула и едва не поперхнулась.       - Да уж, распустила она нас в последнее время, - покачала она головой, но Юрка будто не слышал, глядя в окно и сосредоточенно жуя. – Юрик… Так ты поможешь?       Пожав плечами, он наконец обернулся и смерил сестру взглядом, не понимая, с чего вдруг такое рвение. Посохи вообще были чисто мужским делом, потому что их практически невозможно было использовать для целительских или бытовых чар, не будучи в этом деле асом, чего, конечно, нельзя было ожидать от девочки-десятиклассницы. Юрка сам до сих пор не был уверен, что годно управляется с оружием, хотя преподававший дополнительный курс Скибин его хвалил почти на каждом занятии. В общем-то, и у Вахтанга получалось очень неплохо, и он уже подумывал, а не отрекомендовать ли Жене лучшего друга в качестве учителя, но это попахивало сводничеством, так что Юрка сперва решил разобраться с причинами.       - Ты что-то видела, так? - спросил он, и Женя неожиданно густо покраснела.       - Что-то да видела, - неопределённо откликнулась она и пожала плечами. - Какая разница, что мне кажется.       Обычно она относилась к собственным снам и видениям с куда большим трепетом и вниманием, так что Юрка не на шутку забеспокоился, хотя внешних поводов для этого не было: после памятного припадка, который он пропустил, Женя до сих пор ни разу не закатывалась в истерике, не металась в бреду кошмара и вообще вела себя так, будто никогда ничего не видела. И теперь Юрка, испытывая чувство вины за то, что вновь бередит старые раны, решил воспользоваться поднятой темой, облизнул вилку и окликнул:       - Слушай, Женёк... А то, что ты видела... Ну, про меня и Алёнку.       - Юрик, ну не надо, - взмолилась она, жалостливо приподняв тонкие брови. - Ты сейчас опять раскричишься, и в конце концов я окажусь виноватой!       - Да не буду я кричать! - отмахнулся он, в глубине души вообще жалея, что начал этот разговор. - Я просто... Мне интересно.       Смущённо опустив ресницы, Женя помолчала, потом смерила его пристальным взглядом и наконец протянула:       - Это не так, будто кино смотришь, ты же понимаешь... Что-то более чётко видится, что-то менее, и я видела... - замялась она, но решительно тряхнула головой и призналась: - То и видела, что сказала. Как вы жить будете, семью вашу.       - Прям семью? - недоверчиво протянул Юрка. - То есть, и детей видела?       Женя кивнула, и он красноречиво оценил:       - Охренеть...       На другую реакцию Женя и не рассчитывала и, тронув брата за руку, с каким-то новым чувством попросила:       - Ты только, пожалуйста, не воспринимай всё, как должное.       - Это как?       - А так! - с жаром выпалила она. - Почему провидиц так сильно боятся и ненавидят? Да потому, что люди думают, будто предсказание - это то, что будет вот сто процентов, что бы ни случилось! А это же не так. Вот скажу я, допустим, что Вахо будет министром магии, да? - предположила она, почти припадая к обеденному столу. - А он, вместо того, чтобы учиться, поступать в университет, сядет и будет ждать, когда же к нему явятся делегаты с министерской лентой. Никто, конечно, не придёт, а виновата буду я - наврала ведь!       Несмотря на некоторую путанность рассуждений, Юрке показалось, что он всё понял, но всё-таки он решил уточнить:       - А он что - будет...       - Да я для примера! - рассмеялась Женя, но всё же покачала головой и призналась: - Не знаю. Я про Вахтанга до сих пор ничего не видела. Даже странно как-то.       Что в этом странного, Юрка не очень понял, но уточнять уже было некогда - из спальни вышла мама и велела собираться.       Родители их не провожали, отправляя порталом и справедливо рассуждая, что оба уже достаточно взрослые, чтобы путешествовать самостоятельно. Юрка с этим был согласен, но Женя украдкой всё равно вытирала покрасневший нос - она с детства плохо переносила расставания даже ненадолго, и дело касалось не только родителей. Впрочем, стоило приземлиться у школьных ворот и отпустить зачарованный кусок ажурной ленты, она тут же радостно захлопала в ладоши и первой перебежала украшенный шариками и флажками школьный двор, ловко лавируя в толпе учеников и немногочисленных родственников.       Забросив собственные вещи в комнату, которую покинул так недавно, Юрка прихватил Женькину спортивную сумку и отправился к девчонкам, в глубине души надеясь, что Алёнка уже прибыла, поскольку до начала торжественной линейки оставалось не так много времени. Весь месяц до этого, прошедший с момента торжественного примирения, они пробыли бок о бок, и теперь расставание даже на пару дней казалось Юрке невыносимым. Конечно, не стоило драматизировать на пустом месте, но себе он врать не мог - ему хотелось увидеть Алёнку и как можно скорее.       Подойдя к нужной комнате и постучав, он едва успел отпрянуть от рывком распахнувшейся двери, и только тут спохватился, сообразив, что Алёнка в школу приехала не одна.       Присутствие старших на линейке не было обязательным - собирались в основном родители первоклашек и одиннадцатиклассников, а также самые неравнодушные из родительского комитета филиала. Но Алёнкина мать на линейках присутствовала всегда, чтобы лично запечатлеть при помощи фотоаппарата, как дочь выступает с речью или песней в начале года и получает похвальный лист за успехи в учёбе в конце.       За прошедший год Юрка об этом факте успел благополучно забыть, а потому сейчас на секунду опешил, но всё же взял себя в руки и с максимальным респектом поздоровался:       - Ой... Здрасте, Оксана Геннадьевна.       - Здравствуй, Юра, - великодушно кивнула женщина, но Юрка ответа не расслышал, продолжая во все глаза таращиться на стоявшую в глубине комнаты Алёнку.       Поскольку в школе почиталась особой привилегированной, ради торжества она нарядилась в спадающее до самого пола платье потрясающего винного оттенка, простое, но такое ощутимо дорогое, что теперь сама Алёнка казалась изысканной драгоценностью, не пойми каким чудом оказавшейся в самом центре общежитского клоповника.       - Привет, - улыбнулась она, перекинув на правое плечо завитые локонами волосы, и поспешила расцеловаться с Женей. - Вы как, нормально добрались?       Вопрос прежде всего был адресован Юрке с его бесконечными "щепками", который медленно кивнул и наконец откашлялся:       - Д-да... Да, нормально.       Из блаженного замешательства его смогло вывести лишь появление Вахтанга, который, в самой дружеской манере хлопнув Юрку по плечу, поцеловал Женю в подставленную щёку и полушёпотом, почти не размыкая губ, чтобы не слышала Оксана Геннадьевна, сообщил:       - Шашлык уже замаринован...       - У вас раньше другой пароль был,- пошутила Женя и в шутку возмутилась: - Вахо, ты серьёзно, что ли?       - Ну ты ведь просила меня быть серьёзнее, - напомнил он и подмигнул девушке, на что она лишь хмыкнула и отправилась восторгаться Алёнкиным платьем.       - Чего исполняете? - спросил в свою очередь Юрка, с трудом оторвав взгляд от богатых бордовых переливов, и Вахтанг откликнулся с выражением непередаваемой муки на лице:       - "Учат в школе".       - Между прочим, Вахтанг, - вмешалась Оксана Геннадьевна, которая, оказывается, всё слышала, - это - неподражаемая классика, под которую ещё меня в первый класс провожали. И это всё ещё куда лучше, чем "Марсельеза", которую до сих пор исполняют в Шармбатоне.       - Поражаюсь Вашему патриотизму, дражайшая Оксана Геннадьевна, - с шутовским поклоном откликнулся Вахо, а Алёнка за спиной матери погрозила ему кулаком.       Пожелав дочери и её бессменному партнёру удачного выступления, Оксана Геннадьевна наконец удалилась, оставив ребят, а Алёнка подошла к Вахтангу и, поправив ему воротник рубашки, с улыбкой задиристо уточнила:       - Да ты, похоже, на грубость нарываешься?       Он в ответ лишь прижал ладонь к сердцу.       - Гадом буду - мой гусь войны не хочет (3), - заверил он и сам рассмеялся, вклинившись в поток общего хохота.       Потянувшись, Алёнка поцеловала друга в щёку и прощебетала:       - Вахо, ну что ты кривишься... Ты же не бросишь меня на произвол судьбы?       - Не брошу, - совершенно серьёзно пообещал он, - но на будущий год ищи себе другого партнёра. Вон, пусть Юрка поёт, если хочет.       Предложение было совершенно шуточным, но неожиданно Юрка, до сих пор будто витавший в облаках, встрепенулся, как-то весь подобрался и засверкал глазами.       - А я что? Я могу, - тряхнул он головой и тут же дурашливо заголосил: - Звать жену мою Клавдеей, вместе скоро двадцать лет...       Суетливо замахав руками, Алёнка ринулась вперёд и без особых церемоний схватила его за затылок и зажала рот ладонью, поскольку была девочкой крайне воспитанной, но всё же прекрасно знала продолжение этого дворового шлягера.       - Не вздумай в школе эту песню петь! - угрожающе прошипела она, но Юрка продолжал улыбаться даже сквозь её пальцы, и она всё же смягчилась, напомнив: - У нас тут немного другой репертуар.       - Так я выучу, - пообещал он, и Алёнка, внезапно засмущавшись, руку всё же убрала.       Через полчаса сентябрьское солнце уже палило так, что не спасали даже Холодильные чары и наколдованные старшими веера, так что оставалось только посочувствовать первоклашкам, которые с непривычки изнывали в школьной форме на самом солнцепёке. В их толпе Юрка разглядел и Никиту и про себя пожелал парнишке лёгкого года и побольше друзей, которые не обманут и не предадут.       Но почти сразу всё его внимание переключилось на Алёнку и Вахтанга, магически усиленные голоса которых уже разносились над школьным двором. После зануднейшей приветственной речи Карася (Костик опять достал блокнот и принялся записывать), выступление сосредоточилось на школьных новичках, и в небо взвилась всем знакомая весёлая песня.

Буквы разные писать Тонким пёрышком в тетрадь Учат в школе, учат в школе, Учат в школе...

      В этот раз на плече Артёма Черкасова из одиннадцатого "А" - признанного школьного красавца и капитана школьной команды по квиддичу - с колокольчиком гордо восседала Арина, и Юрка едва подавил желание скривиться. Не стоило и думать, что мелкую заразу накажут по-настоящему, но отчего-то хотелось верить, что вселенская справедливость всё же существует и, быть может, не сейчас, но когда-нибудь ей всё же прилетит пинок под зад за то, что она чуть было не натворила. Юрка не хотел ей зла - лишь чтобы она поняла, что нельзя вертеть живыми людьми как надоевшими куклами.       Тронув его за локоть, Костик слегка наклонился и посоветовал:       - Морду лица попроще сделай. У тебя ж желваки ходят...       Стрельнув в друга глазами, Юрка всё же неимоверным усилием расслабил челюсть.       Юрка не знал, каких богов благодарить за то, что в этот раз линейку не стали затягивать и вскоре распустили всех по классам, где было значительно прохладнее. Убедившись, что Женька полностью занята шуточной перепалкой с Костиком, он отошёл чуть в сторону и, дождавшись, пока Алёнка попрощается с матерью, приблизился и окликнул её.       - Здорово выступили, - оценил он, неловко пожав плечами, и Алёнка неожиданно обрадовалась как ребёнок, азартно спросив:       - Тебе правда понравилось?       - Было бы идеально, если бы не вся скорбь еврейского народа в лице Вахо, - сообщил он, и Алёнка засмеялась, но всё же с усмешкой уточнила:       - Погоди, а я?       На это Юрка поспешил от всего сердца заверить:       - О, ну ты-то выше всяческих похвал!       Такая высокая оценка от него была редкостью, и Алёнка неожиданно даже для себя зарделась, так что щёки по цвету почти сравнялись с платьем. Чтобы хоть как-то сгладить неловкость, Юрка оценил:       - Хотя по поводу репертуара я с Вахо согласен - Любочка Успенская звучала бы куда лучше.       - Ох, да не будь же ты таким занудой! - со смехом воскликнула Алёнка и, схватив за руку, потащила его по лестнице наверх, потому что давно уже было пора идти на классный час.       В классе превращений Юрке не слишком-то нравилось - во многом из-за стоявших на длинных полках вдоль стены трёхмерных схемах превращений. Ящерица, будто натянутая на чайную чашку, полусиница-полужуравль, кот с передними лапами, угодившими в винный бокал - все заспиртованные уродцы слепо пялились на учеников десятого "Б", которые сейчас, пища и толкаясь как малыши, занимали привычные с первого класса места. Миграция внутри их класса никогда не была сильной, так что Юрка прошедшие девять лет провёл в обществе Вахтанга за последней партой центрального ряда, сразу за спинами Женьки и Олеси. Алёнка, как и полагается отличнице, сидела ещё на одну парту ближе к доске, вместе с Костиком.       Дождавшись, пока подшефные рассядутся, Георгий Сергеевич поднялся из-за учительского стола, вышел в центр свободного пространства перед доской и объявил:       - Ну что, товарищи десятиклассники, поздравляю всех с началом нового учебного года.       Класс по традиции откликнулся троекратным и вполне армейским "ура" - милая причуда, однажды придуманная Костиком, которая неимоверно льстила самолюбию классрука, большую часть жизни посвятившему воинской службе.       - Угомонились? - уточнил он, впрочем, едва сдерживая кривоватую улыбку. - Теперь, когда все желающие проорались, коротко о том, что нас ждёт в течение года. Бои на посохах в этом году будут проводить в период с ноября по январь - уже пришло подтверждение из минобра. Соревноваться будете в этот раз в филиале Югра.       - Опять задницы морозить, - пробормотал Костик, и мальчишки согласно закивали, впрочем, их энтузиазм это нисколько не умерило.       - Тем временем наши дорогие дамы, - продолжал Шахлин, - могут хоть сегодня записываться у Бэллы Аслановны на олимпиаду по зельеварению и травничеству. Тут всё без изменений, ориентируемся на март, если не будет никакого форс-мажора.       - А он наверняка будет, - тихо обронил Вахтанг, и Сатрап погрозил ему пальцем, показывая, чтобы не каркал.       - В перерывах между олимпиадами и подготовкой к ним, - объявил он, - у некоторых из вас ещё могут возникнуть причуды и странное желание посещать занятия по расписанию...       - Ну, это вряд ли! - пробасил Мишка, и класс грохнул хохотом.       Покачав головой, Шахлин скрестил руки на груди и продолжил, когда смех естественным образом сошёл на нет:       - Так вот, имею вам сообщить, что те дегенераты, которые не справятся с комплексным экзаменом по итогам года, в одиннадцатый класс переведены не будут. В этом году никаких поблажек, дирекция настроена решительно, - предупредил он, и ребята согласно закивали, потому как до сих пор Сашку Калмыкова из "А" класса через ежегодную аттестацию протаскивали исключительно с помощью магии, причём явно тёмной, с жертвоприношениями. Как бедная Мариночка при таком ученике не поседела раньше срока - загадка.       - И последнее... Последнее! - подтвердил Сатрап, когда по классу пролетели обрадованные шепотки. - Сейчас пойдёте по своим делам. На этот год по инициативе руководства школы запланировано обучение по международному обмену.       Новость была из разряда потрясающих, потому как железный занавес упал сравнительно недавно, а кое-где ещё держался, так что визитами в заграницы могли себя побаловать либо особы приближённые, либо те, кого работа или служба обязывали регулярно мотаться за рубеж.       - Это нас к ним или они к нам, Георгий Сергеевич? - спросил Вахтанг, и Шахлин указал на своего любимца пальцем, подтверждая правильность вопроса.       - Нас к ним, - откликнулся он. - Планируется отправка ограниченного количества студентов в Дурмстранг.       Юрка, до этого сосредоточенно разглядывавший колышущиеся за окном берёзы и тополя, замер, а затем очень медленно повернулся в сторону классрука, глядя на того чуть ли не с ужасом. Он по натуре был весьма приземлённым и не слишком верил в совпадения, но просто не знал, как иначе объяснить то, что одна из крупнейших европейских школ выбрала для программы обмена именно их филиал, а не уральский или московский. Мистика какая-то...       - Как будет проходить отбор? - выпалил он прежде, чем успел сообразить, что делает, и даже поднялся на ноги, чтобы у Шахлина не осталось возможности сделать вид, что он вопроса не расслышал.       Но Георгий Сергеевич и не думал увиливать и в своём всегдашнем спокойном деловом тоне объяснил:       - Отбирать будем своими силами внутри филиала, на основании общей успеваемости и специального тестирования. Знание английского обязательно, - напомнил он, и Юрка, дёргано закивав, опустился обратно на стул, даже не заметив обеспокоенно обернувшуюся к нему Женьку.       - Юрик, - окликнула она, и он вздрогнул, сбрасывая оцепенение.       - Нормально, - заверил он, сжав протянутую руку сестры. - Нормально всё.       Но вместе с тем в глубине души он точно знал, что нормально уже вряд ли когда-то будет.