Волчья шкура

      Сам по себе вызов в дирекцию был делом исключительным, потому что обычно Ника старалась выстраивать собственное пребывание в школе по золотому принципу «поближе к кухне – подальше от начальства». Но теперь само начальство заявилось в лице завуча по воспитательной работе Валерии Сергеевны, которая, приседая и заикаясь от волнения и едва не выпрыгивая из собственного декольте на семь персон, выдернула Нику с урока по чарам и потащила в дирекцию, заявив, что ту желает видеть сама Плетнёва.       Это, определённо, был повод насторожиться, потому что обыкновенно директриса не опускалась до личного взаимодействия с учениками – благо, заместителей хватало. Морально Ника уже приготовилась к тому, что сейчас её будут долго и нудно распекать за какой-то катастрофический проступок и, возможно, даже аннулируют пропуск к озеру, но держаться стоило отстранённо. Отчислить её всё равно не могли, а материальных благ, которых её можно было бы лишить, у неё и так не было. Авось, пронесёт.       – Поздороваться не забудь, - суетилась Валерия Сергеевна, на ходу нервно дёргая Нику то за оборку на чёрном фартуке, то за подшитый воротничок. – Говори, когда спросят, поняла?.. И не хами!       Против собственной воли Ника задумалась о том, какое впечатление производит на окружающих – уж слишком часто её просили держать язык за зубами. Но моральные терзания сейчас были не ко времени, потому как они проскочили приёмную, где сосредоточенно стучала по клавишам печатной машинки секретарша, имевшая великое сходство с ожившей мумией, и завуч, громко постучав, втолкнула Нику в директорский кабинет и захлопнула за ней дверь.       Плетнёва сидела за столом и что-то быстро писала красиво оправленным гусиным пером. Памятуя наставления завуча, Ника осталась стоять, но, наконец, директриса оторвалась от писанины, взмахом палочки свернула длинный пергамент и заставила его испариться, после чего пушистым концом пера указала:       – Садись.       Чуть приметно пожав плечами, Ника подошла и села в стоявшее по гостевой стороне кресло. Кабинет у директрисы был важный, но какой-то сугубо казённый, совершенно безликий, смотреть было некуда, так что Ника от скуки принялась изучать собственные пальцы, ожидая, когда же её просветят о причине вызова.       – В самом деле, очень вульгарный цвет. Да и вообще ни рожи, ни кожи.       Дрогнув всем нутром, омерзительно медленно, Ника не ответила. Только теперь до неё дошло, что она забыла поздороваться, однако это было уже не актуально, потому как вокруг Плетнёвой клубились невидимые, но всяко ощутимые тучи едва сдерживаемого гнева. Ника пока не понимала, что случилось и чем это грозит, но в её же интересах было отмалчиваться до последнего, потому как любое произнесённое слово, даже до тошноты вежливое, могло и точно будет использовано против неё, тут уж к бабке не ходи.       Но что же всё-таки случилось? Неужели её крошечный бизнес кому-то помешал? Это было первой мыслью Ники, и она уже было подумала, что нужно было всё-таки сделать небольшую скидку постоянным клиентам, но тут же отмела эту мысль как недостойную. Эдак никаких монет не напасёшься, если каждому скидку давать. И вообще, у них в Колдовстворце царила атмосфера победившей демократии, так что в плане оплаты все должны быть и будут равны... Если инициативу не прикроют, разумеется.       Пока она терзалась неизвестностью, директриса продолжала к ней приглядываться, бесцеремонно обшаривая наглыми глазами каждую мелочь, от выпиравших из-под юбки острых коленок, до царапины возле большого пальца левой руки – очередная попытка искупать Алика успехом не увенчалась. И тут Ника догадалась с внезапным испугом – Алик! Вот, к чему ещё придраться можно! Неужели Алька нажаловалась? Ну уж она ей, стерве, устроит... Вообще-то животных держать было можно, но Алехандро всё же был не совсем животным в классическом понимании, так что тут у руководства школы могли возникнуть вопросы.       Может, удастся пристроить Алика Коровайкиным? Попробовать стоило, Вовке ведь он понравился, хоть и жалко отпускать питомца. Что ни говори, а к домовёнку она успела привыкнуть и теперь опасалась, что не сможет засыпать без свернувшегося под боком тёплого комочка, который иногда сквозь сон пинается.       Она настолько стремительно погрузилась в собственные метания, что едва не упустила самое важное. А между тем предыдущая фраза директрисы тоже относилась к ней. Это у неё-то ни рожи, ни кожи?       Ника поскорее поджала губы из опасений, как бы не ляпнуть чего на свою голову. Допустим, на конкурс красоты её было не затянуть, ибо пока при памяти, но и крокодилом она себя считать отказывалась, потому что... ну глаза же есть, о чём разговор?       А Плетнёва между тем продолжала оттачивать остроумие, протянув:       – И впрямь сирота казанская... Что мой Славка в тебе нашёл, ума не приложу, - пробормотала она, наконец, заставив Нику поднять глаза, после чего по-хозяйски откинулась на спинку кресла и объявила: – Не нравишься ты мне, девочка.       В другой ситуации Ника легко бы промолчала в полном соответствии с рекомендациями завуча, но после произнесённой Плетнёвой фразы у неё в мозгу что-то отчётливо щёлкнуло. Она прекрасно знала, что пререкаться с вышестоящими зачастую себе дороже, а она ведь и без того до сих пор не знала, за что её будут пилить и насколько сильно, но всё же не совладала с собой и негромко откликнулась:       – Вы мне тоже.       Странно, но вместо того, чтобы глубоко оскорбиться и отослать наглую дуру с глаз долой, директриса запустила руку в выдвинутый ящик стола и бросила на стол перед Никой какой-то многостраничный талмуд, упакованный в картонную папку с завязками.       – Вчера утром пришло из Министерства, - сообщила Лидия Константиновна, почти не разжимая губ. – Ты грамотная или пересказать?       Сжав губы в нитку, Ника через стол протянула руку и придвинула к себе папку. Внутри оказался приказ за множеством печатей и подписей. Пробежав глазами первую страницу, Ника ничего не поняла и, водрузив кипу листов на колени, принялась изучать, водя пальцем по строчкам, чтобы не сбиться.       Продираясь сквозь мудрёные формулировки, больше напоминавшие макраме, спустя добрых десять минут Ника уяснила для себя только одно – в Европу она всё-таки поедет, даже если бы не слишком хотела.       По всему получалось так, что до сих пор в магической части их государства с так называемыми околомагическими меньшинствами обходились из рук вон плохо – стыд, позор и бесчестье для прогрессивной нации. Сама Ника в большинстве случаев считать себя меньшинством отказывалась, потому как ничем исключительным она на первый взгляд не выделялась, а небольшие погрешности можно было легко замаскировать. Теперь же, согласно приказу, ей быть особенной было даже выгодно. Вон, сколько бумаги извели – подумать страшно, сколько это в берёзках...       Но страшнее и весомее всего были не избороздившие нижнюю половину листа подписи всех министерских глав от мала до велика – все их легко перекрывал в прямом и переносном смысле магически начертанный сигил, до сих пор ярко пламеневший на тонкой бумаге. Присмотревшись к окружённому рисунку, Ника постаралась припомнить, где такой видела, и, наконец, с содроганием сообразила, вскинув на Плетнёву оторопелый взгляд. На старом капище, над самым входом, только сплетённый из высохшего лозняка.       Это что же такого должно было случиться, чтобы сам князь вмешался в пустяковое, казалось бы, дело?       Директриса между тем продолжала говорить, и Ника неимоверным усилием всё же заставила себя прислушаться.       – Если не поняла, объясняю – со вчерашнего дня вступил в силу этот самый приказ, согласно которому каждая делегация, тем более для отправки за рубеж, должна содержать определённый процент учеников с отметкой МНП. Из кандидатов подходящего возраста, как тебе известно, у нас ты одна. Этого недостаточно, но лучше, чем ничего, - подытожила Лидия Константиновна, чуть приметно покачивая головой, словно была не согласна решительно с каждым словом приказа. – Может, сумеют добрать кого на Кавказе... Так что можешь паковаться. Но гляди мне, Добросоцкая, - прибавила она с явной угрозой в голосе. – Если только посмеешь устроить... хоть что-то, я тебя...       – Что? – спросила Ника, поднимая глаза. – Вы меня – что?       Стоило витиеватым формулировкам приказа как следует улечься у неё в голове, Ника ощутила, как всю её захватывает непонятное злое веселье. Плетнёва никогда бы в этом не призналась, но фактически этот приказ развязывал Нике руки и делал практически неуязвимой для ответных санкций. Даже откажись она ехать – всё равно бы заставили, потому что такого указа ослушаться было невозможно.       Чуть склонив голову набок, она окинула пристальным взглядом бессловесную от возмущения директрису и уточнила:       – Отчислите? Так права не имеете, иначе Вас за несоблюдение квоты на МНП саму приобнимут нежно-нежно. А ведь возраст уже солидный, Лид-Константинна...       Последнюю фразу она протянула с таким издевательским удовольствием, что Плетнёва, всем телом подавшись вперёд, не сдержалась и прошипела:       – Пошла вон, дрянь... И не смей мне на глаза попадаться до самого отъезда! – бросила она, и Ника, поднявшись, послушно пошла на выход, но всё же обернулась в дверях, схватилась за подол форменного платья и присела в жеманном подобии реверанса, пообещав:       – Как прикажет Ваше высочество.       Из дирекции она не стала возвращаться на уроки – пошла к себе, потому что жилые корпуса были ближе, а на трясущихся и подгибающихся ногах далеко не уйдёшь. Оказавшись в комнате, она прижалась спиной к закрытой двери, а после медленно выдохнула и осела прямо на пол, протянув руку к беспокойно попискивавшему Алику, который явно не понимал, что случилось с хозяйкой.       Если бы Ника сама понимала, что с ней... Она пока ещё не осознавала в полной мере, что она натворила, но сожаление о проявленной грубости уже витало в воздухе, носилось призраком прямо над беззащитной макушкой. Поездка поездкой, но ей же ещё как-то доучиваться... А может, ну его? Что она, с девятью классами как-то не устроится? Как-то устроится, но хотелось бы как-то нормально. В инквизицию брали только с полным средним образованием, так что нужно как-то... Опять «как-то»!       Злясь на саму себя, она легонько стукнулась макушкой о дверь и медленно выдохнула. Оставалось лишь дождаться, когда обо всём узнает Стас, а пока можно и сборами заняться. Всяко лучше, чем просто так сидеть без дела.       Плетнёв себя ждать не заставил – заявился точнёхонько после шестого урока, хотя Ника всё время, что провела в комнате, то и дело поглядывала на часы в ожидании пришествия. Поначалу он честно старался не орать, это было заметно, вот только ситуация была очень уж неординарной – и это даже по меркам Ники, у которой жизнь в последнее время напоминала дурно срежиссированный сериал. Она понимала, что он злится лишь потому, что решил, будто Ника сама влезла в делегацию, но она-то была не виновна!       – Слушай, - произнесла она, вклинившись в первую же паузу в яростной отповеди, - я понимаю, что тебе теперь придётся изменить кое-какие свои планы касаемо поездки, но... Может, оно и к лучшему?       – Понимала бы что о моих планах, - отмахнулся Стас, но Ника не оставляла попыток его уговорить и пролепетала:       – Ну с чего ты так расстроился, а? Я думала, ты обрадуешься, что мы вместе...       – Мне нужно, чтобы поехал Чударин, - отчеканил он, не давая ей договорить, и краем глаза покосился на ворчавшего Алика, - и он поедет. А тебе там делать нечего.       – Ты не понимаешь, что ли? – оторопело захлопала ресницами Ника. – Я сама в ту заграницу не слишком-то рвусь. Меня сегодня твоя бабка вызвала и сунула под нос приказ, где чёрным по коричневому написано – брать с собой МНП, не то в угол поставлю, и подпись министерская, и виза княжеская. Ты чё, камикадзе, с князьями спорить?       Стас шагнул к ней настолько резко, что она едва подавила желание отшатнуться, но отступать было всё равно некуда – позади глухая стена, так что Ника лишь на мгновение зажмурилась, но сумела взять себя в руки и взглянула в лицо Плетнёву, который прорычал, сверкая глазами:       – Врёшь.       – Не вру, - отрезала она. – Я сама сигил видела – вон, пальцы до сих пор трясутся.       Это было легко проверить, и Стас уже откровенно жалел, что пошёл разбираться сразу к Нике, а не затребовал сперва подтверждения у бабки. Ведь страшно подумать, какие слухи уже ходят по школе и какие распространятся за последующие дни до отправки!       Пока он терзался мыслями, Алик, который не мог оценить грубое обращение к хозяйке, наконец разразился лаем и протестующим фырканьем и даже попытался цапнуть его за штанину, что было глупо, но очень благородно и опасно для Плетнёва, поскольку зубы у домовёнка были крохотными, но острыми как иглы.       – Кыш, пошёл! – топнул он, и Ника вскинулась:       – Не тронь животину!       Подхватив Алика на руки и прижав к груди, она сумела-таки выскользнуть из угла, куда её успел зажать Плетнёв. Он в ответ лишь нехорошо усмехнулся и произнёс:       – Я не знаю, как ты всё провернула, но я этого так не оставлю.       Обернувшись поверх плеча и с трудом удерживая на весу клацающего челюстями Алехандро, она отчеканила:       – Иди и с бабкой своей разбирайся – я тут не причём!       – Ты никуда не едешь, - повторил Стас, не слушая ответных заверений. – Я всё сказал. Мне некогда будет с тобой там возиться, не понимаешь?       Повернувшись к нему целиком, Ника некоторое время собиралась с мыслями, словно возлагая его на невидимые точнейшие весы, но, наконец, решилась и тихо, но твёрдо произнесла:       – Значит, справлюсь и без тебя.       Плетнёва в ответ на такое заявление разобрал хохот, больше напоминавший приступ сухого кашля.       – Ты? – переспросил он, манерно подняв брови. – Да что ты можешь?       – Вы чего тут разорались?       Ещё никогда Ника не была так счастлива видеть Софку, как теперь; сейчас маленькая заноза вошла в спальню как к себе домой и остановилась, скрестив руки под несуществующей грудью и всем своим видом демонстрируя, что уходить она не собирается.       Продолжать скандал при посторонних Плетнёву было не с руки, так что он ограничился тем, что напоследок обернулся к Нике и потребовал:       – Пиши отказ. Я тебя предупредил, - произнёс он, указав на неё подрагивающим пальцем, и, не прибавив ни слова, широким шагом вышел из спальни.       Погладив по мелко трясущейся спинке громко шипящего Алика, Ника спиной привалилась к дверце шкафа, наконец, поняв, что её колотит крупная дрожь. Она не испугалась – вернее сказать, не могла себе в этом признаться, и теперь пыталась убедить себя в том, что это просто организм пытается справиться со стрессом, а уж этого добра в её жизни в последнее время было довольно.       За то время, что она пыталась прийти в себя, Софка никуда не ушла; стоя возле двери, она наблюдала за Никой сквозь ресницы, после чего с плохо скрываемой усмешкой протянула:       – Ну у тебя и талант вечно вляпываться...       – Чего ты лезешь? – огрызнулась Ника, и Софка, сведя белёсые брови, фыркнула в ответ:       – Потому что у Плетнёва было такое лицо, будто ты сейчас по роже получишь.       Такой вариант Ника исключала, поскольку за всё время Стас её и пальцем не тронул, даже когда она откровенно нарывалась, но всё же спорить не стала и, наступив самой себе на горло, поблагодарила:       – Спасибо.       – Себе оставь, - отмахнулась она и, без приглашения усевшись на край Никиной кровати, забросила ногу на ногу и спросила: – Это правда, что тебя в состав делегации включили?       Об этом Ника в пылу ссоры едва не забыла и теперь невольно задалась вопросом о том, откуда информация у этой пигалицы, но, пожав плечами, всё же подтвердила:       – Выходит, что так. Директриса не совсем в маразм впала, чтобы игнорировать министерский указ.       – Даже так? – Софка глухо хмыкнула и после короткой паузы посоветовала, поднимаясь на ноги: – Папе напиши. Если захочешь, я письмо с домовым отправлю. Твой-то, небось, и не умеет ничего.       Она говорила с оттенком явного превосходства в голосе, и Ника собиралась было разобидеться за Алехандро, но быстро передумала, поскольку ругаться с язвой Софкой не было ни желания, ни сил. В конце концов, она ограничилась тем, что пробормотала, перебирая когтистые пальцы на передней лапке:       – Он маленький ещё.       Это были единственные слова, сказанные по этому поводу.

***

      С тихим шорохом приоткрыв дверь, Костик вошёл в спальню и, левитируя перед собой поднос, на котором угнездились графин с компотом из сухофруктов, стаканы и глубокая тарелка пирожков, заклинанием опустил всю снедь точно на стол под окном.       – А Алёнка где? – поинтересовался он, и Женя тихо отмахнулась:       – В комнате. У неё отец в зеркале.       Не обратив никакого внимания на принесённую еду, хотя есть хотелось зверски, она осторожно погладила брата по спине, но он даже не шевельнулся, глядя в стену.       – Юр, - окликнула она, – ну сколько можно лежать? Вставай, чего ты.       Ответа не было, и Вахтанг, схватив из тарелки пирожок, надкусил и с полным ртом предложил:       – Может, ещё раз к Сатрапу сходить? Поговорить.       – Да что он скажет, - вздохнул Костик, плечом привалившись к шкафу. – Даже если Шахлин поставит подпись, всё равно министерские не пропустят. Бюрократы фиговы...       Задумчиво жуя пирожок – с капустой оказался, зараза, – Вахтанг на этот вздох ничего не ответил. С Юркой определённо нужно было что-то делать, причём поскорее, пока не вмешались учителя. Даже странно, что до сих пор никто не нагрянул с проверкой – второй день ведь на уроки не ходит. Всё лежит... Можно было предположить, что он лежит в знак протеста, но это было, к сожалению, не так.       В глубине души Вахтанг понимал, что их друг просто устал от постоянных тычков, от того, что элементарные блага приходится выгрызать зубами. Быть может, он даже завидовал, кто знает – ведь как тут удержаться, когда все они едут, а он остаётся? Окажись это правдой, его бы даже никто не попрекнул, тут можно было не сомневаться. У них в компании вообще было не принято добивать лежачего. Вот придёт в себя – тогда можно бы и мозг повыедать чайной ложечкой.       Криво усмехнувшись, Вахтанг вспомнил о сестре – это была её фразочка, про чайную ложечку, и сейчас он бы так и поступил, причём с радостью. Пусть только уже Юрка встанет и будет как прежде. Но пока что он совершенно не представлял, чем его можно расшевелить.       Дверь в спальню снова распахнулась, и все трое боязливо прижали уши – подумали, что это, наконец, Сатрап явился наводить порядок на вверенной территории, а последствия такого столкновения могли быть самыми непредсказуемыми. Но всё оказалось не так страшно, и по спальне мальчиков прокатился общий облегчённый вздох.       – Вы чего тут, как на поминках? – спросила Алёнка, процокав крепкими каблуками к окну и ставя на стол рядом с Костиковым подносом ещё один, накрытый расшитым полотенцем и испускавший такой аромат, что Женя не утерпела и, вытянув руку, цапнула из тарелки неотвратимо остывающий пирожок.       Не понимая причину радости и очередного приступа неуёмной активности, Вахтанг запросто откликнулся:       – Сидим.       – А чем сидеть, пошли бы прогуляться, - напутствовала Алёнка и, когда друзья не двинулись с места, надавила и прибавила: – Быстро все отсюда, пока при памяти! Ещё и ужин пропустили, что удумали.       Ничего не понимая, Костик всё же первым пришёл в себя и, шагнув к подруге, вполголоса уточнил, косясь на неподвижного Юрку:       – Ты что задумала?       – Что-то да задумала, - полушёпотом отозвалась она, снизу вверх сверкнув на него глазами. – Нужно же как-то его в чувство приводить. У меня хотя бы есть какой-то план.       – Какой-то? – с недоверием прищурился Костик, и Алёнка в ответ красноречиво покачала головой, но от пояснений воздержалась и глазами указала на дверь:       – Давай, иди. И ребят с собой забирай. Я потом расскажу, честно.       Не решившись спорить и уповая на то, что она знает, что делает, он кивнул, а Женя обеспокоенно прижала ладони к груди и заупрямилась:       – Да никуда я не пойду!       Коротко вздохнув, Алёнка подошла к ней, наклонилась и, взяв лицо подруги в ладони, попросила:       – Не бойся, зайчонок, всё хорошо будет. Теперь уже точно будет. Просто дай мне немного времени, ладно?       Столь ласковому призыву нельзя было противиться, и, послушно закивав, Женя взяла за руку Костика и вслед за Вахтангом вышла, плотно закрыв за собой дверь, так что Алёнка едва подавила желание запечатать проход заклинанием.       Постояв немного в тишине, она обернулась к Юрке и окинула его спину жалостливым взглядом. Конечно, можно было поделиться радостью и при всём честном народе, но она вовсе не была уверена, что он сможет отреагировать адекватно – слишком велико было потрясение, вызванное отказом. Так что лучше было сперва разобраться один на один, понемногу возвращая его к жизни.       Но были у неё и иные мотивы, в которых стыдно было признаться даже самой себе. Всё дело было в том, что пока что она одна владела бесценной информацией и надеялась, что сможет первой принести радостную весть. Быть может, это было эгоистично по отношению к остальным ребятам, но сейчас важно было вывести Юрку из прострации, и Алёнка верила, что ей это по силам.       Встав коленями на край кровати, она осторожно перегнулась через него и позвала, легонько потормошив за плечо:       – Юра... Юрочка... Поднимайся, мой хороший...       – Не хочу, - коротко буркнул он в ответ, но Алёнкину решимость это не сломило, ведь он хоть как-то, да ответил, и она настояла:       – Хочешь не хочешь, а надо. Давай, поднимайся, а то так и заболеть недолго. Ну...       Так, уговорами, лёгкими щипками и толчками, пусть не сразу, но всё же она заставила его перевернуться и сесть на постели, что можно было расценивать как новую маленькую победу в целой череде, которые она намеревалась одержать одну за другой – просто потому, что не привыкла отступаться от того, что по-настоящему важно.       – Смотри, что на кухне урвала, - махнула она рукой в сторону исходящего паром подноса и, ухватив за край, сдёрнула полотенце. – Хлеб тёплый ещё – здорово, да? Хочешь?       Юрка мотнул головой, не поднимая глаз, но Алёнка для себя решила, что, если придётся кормить его с ложечки как маленького, она это сделает. В конце концов, еда означала энергию, это она как будущий целитель знала на зубок. Это и были те силы, которых ему сейчас недоставало, и всё равно, шла речь о моральном или физическом.       – Ну-ка...       Потянувшись, она взяла в руки сдобную булочку размером с кулак, отломила румяный край и, обмирая всем сердцем, поднесла к Юркиным губам, больше всего на свете боясь, что вот сейчас-то он и придёт в себя и оттолкнёт её, послав куда подальше раз и навсегда с её никчёмной жалостью.       Хлеб был мягким и тёплым, пахнущим сливочным маслом и какими-то травами, так что Юрка машинально сомкнул челюсти, прожевал и проглотил, чувствуя, как живительный жар движется вниз по горлу.       – Вот так, вот и молодец, - тихо похвалила Алёнка, отрывая ещё кусок и осторожно скармливая Юрке крошка за крошкой. – Сейчас поешь, потом мы с тобой чаю попьём с вареньем – с вишнёвым, твоим любимым... И всё будет хорошо – лучше даже, чем было... А то ты у меня совсем расклеишься.       Отряхнув руки от налипших крошек, она потянулась за стаканом с чаем, но не успела распрямиться, как Юрка схватил её за запястье и с глухой злобой прошептал:       – Да что тут может быть хорошего?.. Ведь всё зазря...       В его голосе звенела такая неподдельная боль, что Алёнка поняла – больше тянуть некуда, иначе он сожрёт сам себя на пустом месте.       – Пришёл приказ из Министерства, - шепнула она, на выдохе закусывая губы в попытке сдержать улыбку. – Мне папа только что сказал, зеркало ещё тёплое. Теперь каждая делегация, хоть внутренняя, любая... Каждая должна содержать процент МНП. Раньше была только квота на обучающихся, а теперь... Понимаешь?       Судя по лицу, Юрка не понимал, и она, улыбнувшись, провела пальцами свободной руки по его щеке и напрямик заявила:       – Мы поедем, Юра. Все вместе поедем. Тебя тоже отпустят. Тоже...       Она не смогла договорить, потому что Юрка, внезапно выйдя из ступора, ринулся вперёд и обхватил её руками, намертво прижав, так что часть чая, перемахнув через бортик стакана, плюхнула на пол, растекаясь по ковру сладким пятном.       – Ой... Юрочка, ты что?       – Прости, - спохватился он, отстраняясь, но так и не убрав ладоней с её плеч. – Я... что?..       У него был совершенно обалдевший вид, картину успешно дополняли взъерошенные волосы, покрасневшие глаза и след от подушки на щеке, так что Алёнка в ответ лишь тихо рассмеялась и послушно повторила едва ли не по слогам:       – Мы... едем... в Европу.       С усилием сморгнув, Юрка кивнул головой, потом ещё раз, и, наконец, выдохнул:       – Едем.       На секунду у него мелькнула мысль, что именно Алёнка причастна к тому, что всё сложилось вот так, но он тут же отмёл это подозрение. Она ведь и без того всегда была для него с приставкой «супер», а, если он действительно был прав в собственном предположении, это и вовсе возвело бы её ещё на ступень выше, так что уж точно не дотянешься, а уж об этом думать Юрка не хотел.

***

      Уже на следующее утро от Юркиной хандры и следа не осталось, и он, заручившись пламенными заверениями всех вышестоящих о том, что его в поездку всё-таки берут, ибо указ сверху, принялся наравне с остальными друзьями готовиться к отправке. Однако беда пришла, откуда не ждали.       Пока Женя и Алёнка что-то такое там химичили у себя в комнате, в спальнях мальчиков зрел заговор – тем более вероломный, что его инициаторами в равной степени выступали на этот раз Вахтанг и Костик. Парней пробило на наставления в самый неподходящий момент, когда Юрка, скрючившись в прилегавшей к спальне умывалке метр на метр, спешно достирывал те вещи, которые планировал взять с собой.       – Да нечего тут обсуждать, Кос, - отмахнулся он, запястьем вытирая пот со лба. – Я вон, и Вахо то же самое говорил уже. Что я, заявлюсь к ней накануне отъезда и скажу... Да ну нафиг.       – Нафиг или не нафиг, а лучше тебе сразу идти сдаваться, - посоветовал стоявший в дверях Костик, а Вахтанг из комнаты крикнул, дополняя:       – Что-то Лёка не побоялась, когда ты тут полумёртвый лежал, а ты к ней в здравом уме подойти не можешь!       Это было чистой правдой, так что Юрка не нашёлся, чем возразить. Он никакими словами не смог бы выразить собственную благодарность Алёнке за то, что не махнула на него рукой, когда он сам готов был. Конечно, министерский указ не мог быть её инициативой, но то, что она не побоялась сунуться туда, в самое пекло, не испугалась возможного отпора, говорило очень о многом. Настолько о многом, что Юрка даже страшился представить себе весь масштаб, и перед закрытыми глазами плыли радужные круги.       – Кос, гитару брать будем? – окликнул между тем Вахтанг.       – Наверное, - откликнулся тот и вдруг в кривой усмешкой предложил: – Слушай, может, ей серенаду спеть?       Юрка в ответ лишь громко возмутился:       – Да иди ты, юморист! Вот хорошо было в каменном веке, - произнёс он с грустной мечтательностью, на мгновение подняв глаза к низкому потолку. – По башке дубиной дал, за волосы в пещеру отволок – всё, вся романтика! А сейчас на кривой козе не подъедешь.       Поддавшись философскому настроению беседы, Вахтанг, растянувшийся на кровати, перебрал струны прижатой к животу гитары и внезапно заголосил, так что Юрка за стеной с испугу чуть не перевернул полный таз воды:       – А ну, отдай мой каменный топор!        И шкур моих набедренных не тронь!        Молчи, не вижу я тебя в упор -        Сиди, вон, и поддерживай огонь! Ча-ча-ча!       – Ну вы придурки, - усмехнулся Юрка, пока парни помирали со смеху, но, наконец, Костик забрал у Вахтанга гитару и подбодрил:       – Шутки шутками, а ты давай, решай чего-нибудь. А то сейчас уедем – мало ли охотников найдётся.       Перспектива была куда как мрачная, и Юрка, по натуре очень плохо умеющий делиться, стиснул зубы и промолчал.       Внезапно в дверь поскреблись, и в образовавшийся у косяка зазор просунулась ушастая голова первоклассника Вани.       – Костик, а там у входа тебя ждут! – объявил мальчишка, с интересом оглядываясь, и он уточнил:       – Кто ждёт?       – А, мужик какой-то! – махнул Ваня рукой. – В камуфляже.       – В камуфляже?..       Не задавая уточняющих вопросов, Костик сорвался с места и выскочил в коридор, чуть не сбив Ваню с ног, потому что точно знал, кого именно из военных мог заинтересовать.       Отец стоял в холле у самых дверей и сразу обернулся на топот, широко улыбнувшись.       – Пап! - выдохнул Костик, с полного хода влетев в распахнутые руки. – Ты здесь... как?..       – Да вот, решил устроить сюрприз. Да я на минутку, - отмахнулся Анатолий Борисович, отпустив сына от себя на расстояние вытянутой руки и строгим жестом поправив ему воротник. – Сейчас тебе необходимые напутствия дам – и домой, к маме, а то она у нас совсем заскучала.       Это была чистая правда, и Костик в ответ горячо выдохнул:       – Пап, как хорошо, что ты приехал! Я так за маму переживал – ну, как она одна тут будет. Хотел даже отказаться...       – Это ты мне брось, - строго оборвал он. – Такими возможностями разбрасываться нельзя. Съездишь, посмотришь, что там и как. Мы уж как-нибудь не пропадём. Вы когда отправляетесь?       – Послезавтра, - отчитался Костик и, чуть замявшись, уточнил: – Вы придёте проводить?       – Спрашиваешь, - усмехнулся Анатолий Борисович и внезапно похлопал себя по карманам. – Погоди, я тебе тут...       Чуть поискав – впрочем, Костик готов был поспорить, что время он тянет для виду, – отец достал из кармана какой-то отрезок переливающейся ткани не больше ладони, оказавшийся при ближайшем рассмотрении мешочком на шнуровке.       – Ослиная шкура, - объяснил он, пока Костик любовался подарком. – Что положишь, никто, кроме тебя, не достанет.       Смерив отца взглядом искоса, он хитро усмехнулся и ради проформы уточнил:       – На границе не хватятся?       – Не хватятся, - заверил Анатолий Борисович. Дождавшись, пока сын спрячет мешочек в нагрудный карман, к блокноту, он похлопал его по плечу и, понизив голос, спросил: – Как Вахтанг?       – Нормально, - откликнулся Костик, с усилием сморгнув, и старший Ковалёв с облегчением кивнул:       – Вот и славно. Смотрите там, чтобы всё честь по чести.       – А я что? – привычно отозвался Костик, разведя руками. – Я ничего.       Анатолий Борисович вскоре отбыл, чтобы после долгой разлуки встретиться с женой, а Костик, глядя на удаляющийся силуэт отца, невольно задался вопросом – смог бы он остановиться, отказаться от подвернувшейся возможности? Врать себе он с детства не умел, а потому лишь вздохнул – нет. Не смог бы. Не стоило даже пытаться.       Тогда, помозговав как следует, он всё же решил подключить к проблеме отца, но ограничился тем, что поставил родителя перед фактом: так мол и так, чуть не наворотил больших и необычных дел. С кем – уточнять не стал, оно и так было понятно, хотя сам он прекрасно знал, что папа не станет докапываться до сути и даст ему время, чтобы самому разобраться. Откровенно говоря, иногда он ненавидел его за эту привычку. То ли дело дядя Гриша Морозов: наорал, подзатыльниками загнал домой да ещё и домашним арестом пригрозил – просто и исключительно во благо родному чаду. Костик трезвым умом понимал, что родители его распустили, но менять что-то в привычном укладе было уже поздно.       Вернувшись в комнату, он первым делом заглянул в умывалку, откуда раздавался бодрый плеск, и возмутился:       – Ты ещё здесь, енот-полоскун? Тебе пенделя для скорости дать, что ли?       Юрка в ответ лишь огрызнулся:       – Да чё ты докопался! Ну вот что я ей скажу? Люблю – не могу, трамвай куплю?       – На колено падать тебя никто не заставляет, - справедливости ради заметил Вахтанг, подходя ближе и заглядывая в умывалку. – А вот права заявить стоит, причём поскорее.       – «Права»! – передразнил Юрка, но всё же отбросил не до конца отжатую рубашку обратно в таз и выдохнул: – Ну, достали...       – Давай-давай, - поторопил Вахтанг, криво усмехаясь. – Потом ещё спасибо нам скажешь, ромео.       Брызнув на него остатками мыльной воды с ладоней, Юрка внезапно замешкался и, почесав в затылке, в конце концов тихо окликнул:       – А если она меня пошлёт?       – Пошлёт – назад вернёшься, - своеобразным манером утешил Костик, - делов-то.       В этом высказывании была доля здравого смысла, но всё же Юрка здорово сомневался, шагая по коридору в направлении комнаты сестры. Он хотел бы быть бесстрашным, ведь Алёнка-то его не испугалась, когда он был явно не в себе, тут Вахтанг не соврал. В то же время, если только он ошибся в своих предположениях и надеждах, на кону стояла их куда как своеобразная дружба. Но зачем-то же она к нему пришла? Зачем?       К сожалению, обитали девчонки не на другом конце страны, а чуть поближе, поэтому Юрка опомниться не успел, как уже оказался перед дверью нужной ему комнаты и, постучав, по приглашению вошёл.       Внутри Алёнка в одиночестве паковала чемоданы, так что комната имела вид разорённый и слегка диковатый. Шагнув за порог, Юрка про себя тут же чертыхнулся. Будь здесь Женя, у него было бы хоть какое оправдание и повод перенести трогательное объяснение на более удачное время, но, видимо, не судьба.       – Всё собираетесь? – уточнил он без особой надобности, и Алёнка весело отозвалась:       – А то как же! Завтра ещё мама прибудет, лично проконтролировать. Мне бы ещё пару-тройку тёплых платьев, - прибавила она, в задумчивости потирая подбородок, - а то кто знает, что там будет с формой и станем ли мы её носить постоянно.       Об этом Юрка не задумывался, справедливо уповая на великий русский авось, но решил при случае пересмотреть собственный рюкзак с критической точки зрения и тёплые носки всё-таки взять. Может, и не одну пару.       – А Женька где?       – В библиотеке. Серёже письмо пишет, - протянула она ровно с той долей издёвки, на которую Юрка в глубине души надеялся. – Совсем с ума сошла, дурочка...       – Тебе он тоже не нравится? – уточнил он, проходя в комнату и садясь на кровать Жени, так что теперь он оказался точно у Алёнки за спиной, а сама она, не прекращая своего занятия, пожала плечами и чистосердечно призналась:       – Сложно сказать, я ведь его ни разу не видела. Да и вреда от него пока что никакого, так что пусть Женечка развлечётся.       Её голос звучал совсем беззаботно, но всё же Юрка относился к новому знакомцу сестры с крайним недоверием, хотя формальных поводов тот не давал. Посомневавшись, он всё же выразил надежду:       – Надо думать, будь что не так, ты бы уже заметила.       – Конечно, - подтвердила Алёнка и, обернувшись, со зловещей усмешкой прибавила: – Я этого Серёжу из-под земли достану, если только подумает мою подругу обидеть.       Юрка в ответ лишь усмехнулся, поскольку в этой фразе была вся Алёнка, и ничего ты с ней не поделаешь.       Давно пора было переходить к делу, потому что в любой момент могла вернуться Женька, но он вообще не понимал, с чего начать, и в результате смог выдавить из враз пересохшего горла лишь один ни к чему не обязывающий вопрос:       – Девчонки больше не цеплялись, что вы едете?       Алёнка в ответ лишь фыркнула, складывая вчетверо толстенный ярко-синий свитер.       – Ну да, как же. Ритка вон, на дерьмо изошла, пока на бытовых чарах были, и Снежана от неё не отстаёт. Ой, да Падший с ними, с убогими... – отмахнулась она и ненадолго замолчала, немо пересчитывая выложенные на кровати стопки одежды. - Вроде всё... В любом случае, дело это решённое, и мы поедем неизвестно куда и неизвестно насколько, а Ритка останется, где была. Победит в «Мисс Осень», будет ходить по школе королевой, а её Игорёк также будет таскать её на руках. Глядишь, ещё и женится после выпускного, как порядочный.       Окончание речи она проговорила с неожиданной горечью, и Юрка смутился, позабыв на мгновение о цели своего визита.       – Я если бы тебя не знал, решил бы, что ты ей завидуешь, - сказал он, наконец, и прибавил в неловкой попытке разрядить обстановку: – Неужели сама хотела звание получить?       Алёнка в ответ пожала плечами.       – Нет, наверное. Просто каждой девушке хочется на ручки, Юра, - пробормотала она совсем тихо. – Даже если она отпирается и говорит, что не хочет.       Смерив пристальным взглядом её спину, Юрка чуть слышно хмыкнул, а после, приняв сиюминутное судьбоносное решение, встал и, подойдя к Алёнке вплотную, мягко, но категорично заставил её развернуться, становясь лицом к лицу.       – Ты чего это? – удивилась она и в следующую секунду громко ойкнула, потому что Юрка схватил её за рёбра, резко дёрнув вверх и отрывая от пола.       Она судорожно съёжилась, пытаясь не то отстраниться, не то закрыться, но всё, что ей оставалось, это обхватить его руками и ногами, потому как перспектива столкновения с полом была не самой радужной.       – Ну вот, - подытожил он, крепко держа её под бёдрами, а второй рукой намертво обвивая талию, чтобы не опрокинулась. – По твоей логике теперь ты, как честный человек, обязана на мне жениться.       Догадавшись, что он всё это нарочно, Алёнка тихо засмеялась и покачала головой:       – Ты дурак, что ли? Поставь меня, тяжело ведь.       – Не-а, - отказался он, улыбаясь как-то особенно проказливо.       Оставив слабые попытки освободиться, она сомкнула пальцы в замок у него на затылке и вновь спросила:       – Что, так и не отпустишь?       – Не-а, - повторил Юрка и, прижав её ещё теснее, хотя казалось, что крепче уже некуда, тихо, но твёрдо проговорил: – Никуда я тебя, Лёлик, не отпущу. Ни за что… Ну что ты смотришь, как раненный оленёнок? – усмехнулся он, когда она с громким хрустом хлопнула ресницами, и ему опалило щёку сквозняком. – Опять ничего не поняла?       Она молчала, не в силах подобрать достаточно веских аргументов, а Юрка вдруг перестал усмехаться, потому что впервые так близко увидел её глаза и понял, что вовсе они не зелёные, а серые с игольчатыми крапинками цвета оникса и изумрудно-зелёной радужкой.       Они замерли, поражённые внезапной близостью друг к другу, и он вдруг почувствовал, как дрожащие от напряжения Алёнкины руки подались и стали медленно и безвольно опадать.       – Долго мы в детство играть будем?.. – спросил он, отчего-то не в силах совладать с дыханием.       Усмехнувшись, Алёнка внезапно сомкнула руки, сокращая и без того малое расстояние, и выдохнула ему в губы, напоминая:       – Я с тобой не играю.       Когда он прикоснулся к её подрагивающим губам, всё было иначе, чем бывало раньше; может, потому что он очень долго ждал, а может из-за нелепой щекотки в лопатках, будто прорезались прямо сквозь едва начатую татуировку самые настоящие крылья.       Но самым поразительным для Юрки стало даже не это окрыляющее ощущение, а то, что Алёнка, целуя его, отчего-то улыбалась.