Волчья шкура

      На свете существовало не так много вещей, которые Дима ненавидел бы всем сердцем. Будучи по природе своей незлобливым и отходчивым, он остерегался громких слов и приберегал ёмкое «ненавижу» для самых крайних случаев, в повседневности заменяя формулировку кратким «бесит», «раздражает» или просто «не люблю». Но уж воскресные обеды дома он ненавидел всеми фибрами души, не переносил на уровне кровяной плазмы и стремился свести это церемониальное действо к минимуму всеми доступными средствами, каковых, увы, в наличии практически не имел.       Нельзя было сказать, чтобы он не любил или не уважал родителей. Нет, у них была вполне себе нормальная семья, и родители давали ему всё необходимое и даже больше, чтобы он вырос здоровым физически и морально человеком. Как когда-то метко сформулировал Пашка, по отдельности старшие Поляковы были замечательными людьми, вот только зачем-то поженились. Дима с другом спорить не пожелал, потому что и сам придерживался того же мнения.       Поначалу, когда он был маленьким, это не очень-то бросалось в глаза. Да и какой ребёнок обращает внимание на затянувшуюся безмолвную конфронтацию между родителями? Так что некоторое время Дима принимал как данность то, что отец частенько задерживается в школе, а то и вовсе остаётся ночевать, ссылаясь на внеплановые дежурства, а мама, покусывая от усердия и без того не радовавшие полнотой губы, стремится скорее укрыться в собственном рабочем кабинете. У них в доме было три кабинета – для каждого из родителей и для Димы, научные изыскания которого давно уже вышли на вполне себе серьёзный, взрослый уровень. Казалось бы, он мог делить лабораторию с отцом, раз уж область интересов у них была одна, но не тут-то было. Впрочем, у них в семье это называлось «предоставлять ребёнку личное пространство». Самого ребёнка, как уже понятно, не спрашивали о том, нужно ему это самое пространство или нет.       Мама тоже была учёным – переводчиком широчайшего профиля, переводила учебники и монографии с такого множества языков, что Дима только тихо за голову хватался в приступе зависти, хотя сам кроме русского на приемлемом уровне владел и английским, и необходимым в повседневной жизни болгарским, да ещё мог пару фраз связать по-немецки и по-румынски. Мама была умница, и Дима это признавал – справедливости ради, один во всём доме, потому что отец многократно во всеуслышание заявлял, что «в книжках копаться – это не наука».       Вот и сегодня, поставив стоймя очередной в прах рассыпающийся словарь так, что из-за истрёпанного корешка мелькала только белокурая макушка, мама отгородилась книгой как щитом, оставив родных практически наедине. Диму этот факт не затронул нисколько, потому как при сложившихся обстоятельствах мать имела полное право выражать негодование в доступных ей формах, но вот отец с такой линией поведения был в корне не согласен, что и поспешил отметить, бросив:       – Другого времени не нашлось?       – Как видишь, - в том же тоне откликнулась она, с нарочитым шумом перелистывая страницы, однако поднявшийся шорох всё равно не перекрыл прозвучавший из-за книги глубокий вздох. – Кажется, мне пока ещё позволено распоряжаться свободным временем по собственному усмотрению. Или блаженная эпоха равноправия окончена без официальных объявлений?       Дима, который всё это время сидел с опущенной головой и натужно пылающими ушами, в полной мере представлял, чем может окончиться застольная беседа при подобном зачине, поэтому не сдержался и тихо окликнул:       – Не надо, мама.       Он не имел обыкновения встревать в разговоры старших, даже если сам становился предметом беседы – их в школе просто не так воспитывали, – но теперь ситуация была исключительная, как ни крути, вот он и не выдержал. Мама, наверное, и сама это понимала, потому что, с громким хлопком закрыв книгу, отложила на край, уперлась обеими локтями о столешницу и с коротким вздохом подытожила длительный внутренний монолог:       – Я уверена, что, приложив некоторые усилия, мы сможем справиться с этой постыдной ситуацией.       – Что же в ней постыдного? – уточнил Дмитрий Иванович, без аппетита ковыряя вилкой в тарелке, и мама, раскатисто выдохнув, обернулась к Диме, так что он против воли слегка втянул голову в плечи и опустил ресницы, борясь с желанием зажмуриться.       Мама всегда так делала, всегда неспешно разгонялась, даже имя у неё было раскатистое – Олеся Валерьевна, – словно кто-то неведомый сначала подкрадывался на мягких лапах, а после, подбираясь всё ближе и ближе, набирал обороты с грохотом и железным лязгом, как несущийся по рельсам потерявший управление состав.       Вот и теперь, нарочито игнорируя супруга, она заговорила – поначалу медленно, тщательно подбирая слова, но с течением речи всё быстрее, хоть и без единой оговорки, словно до того успела тщательно отрепетировать собственное представление:       – Я вообще не понимаю, как мы пришли к подобному итогу, но я уверена, что нам всем нужно принимать самые решительные меры, если мы не хотим, чтобы ситуация запуталась окончательно. И я категорически тебе запрещаю, Дима! – провозгласила она, для верности пристукнув кончиками пальцев по столу. – Не хватало ещё водиться со всяким отребьем.       – Он не отребье, - вступился Дима и сам поморщился от того, что приходилось участвовать в зарождающемся скандале. – Нормальные ребята, и Юрка нормальный.       – Нормальный он или нет, - вмешался Дмитрий Иванович, - а ваше общение привлекает слишком много внимания. Не хватало ещё, чтобы по школе поползли слухи.       – Да в школе и так уже все знают, - удивлённо откликнулся Дима, поскольку ожидал чего угодно, но только не подобного замечания.       Проигнорировав ремарку, Дмитрий Иванович в свою очередь вкрадчиво осведомился:       – Надо думать, не без участия Галлера?       – А Максим Юрьевич-то при чём?!       Однако его недоумённому возгласу суждено было остаться без ответа, потому что Олеся Валерьевна громко прихлопнула ладонью по лежавшей у неё под рукой книге, привлекая внимание, и, когда мужчины обернулись на звук, провозгласила:       – Это дело решённое, Дима. Ты сегодня же прекратишь всяческое общение с этим...       Она не успела закончить фразу, потому что Дима отрывисто кашлянул и медленно, но до боли чётко покачал головой.       – При всём уважении, мама, ты едва ли имеешь право мне хоть что-то запрещать, - напомнил он. – Я благодарен за всё, что вы для меня делаете, но решения о круге моего общения я буду принимать самостоятельно.       Несвойственная ему взрослость фразы на миг отрезвила Олесю Валерьевну, и она, хлопнув глазами с густо накрашенными ресницами, воззрилась на сына с нескрываемым недоумением.       Дима прекрасно понимал, почему так. Они с мамой почти всегда выступали единым фронтом, так что с его стороны это было настоящее предательство, но иначе он не мог. Его вины в сложившейся ситуации не было, не виноват был и Юрка, а потому он не видел никаких причин прекращать с ним общение, потому что... Да он просто ему нравился! С Юркой и его ребятами было интересно и весело, даже не будь они братьями, и Дима, круг общения которого до сих пор ограничивался Пашкой и парой-тройкой одноклассников, испытывал теперь необъяснимое чувство эйфории, словно надышался паров Веселящего отвара.       Бросив совершенно безнадёжный взгляд на мужа и осознав, что осталась в явном меньшинстве, Олеся Валерьевна рывком поднялась из-за стола, царственным жестом вскинула маленькую круглую голову и, прихватив свою бесценную книгу, удалилась из столовой прочь.       – Мам, да погоди, - попытался окликнуть Дима, повернув голову в сторону коридора, но ответом ему был отрывистый хлопок кабинетной двери. Обиделась всё-таки, хотя глупо было бы её за это винить.       Дмитрий Иванович в наступившей тишине поскрёб ногтями чисто выскобленный подбородок и проговорил так, словно их и не прерывали:       – И мы с этим мальчиком сами разберёмся.       – Он не мальчик, он – твой сын! – выпалил Дима, даже не пытаясь сдерживать голос или регулировать громкость собственного обиженного вопля. Осёкшись на самом пике, он откинулся на спинку стула, упираясь обеими ладонями в край столешницы и протянул, с недоверием качая головой: – Поразительно... А что, если бы на его месте был я?       Смерив сына тяжёлым взглядом, Дмитрий Иванович сдержанно напомнил:       – История, Дима, не ведает сослагательного наклонения.       – Так-то оно так, - согласился он, - но всё же мне до дрожи любопытно, как бы ты поступил со мной. Как бы выкрутился?       Чуть приметно поморщившись, Дмитрий Иванович не ответил, и Диму вдруг неукротимо затошнило, словно едва проглоченный завтрак изо всех сил пытался вскарабкаться вверх по горлу. Он не хотел делать больно, но нарочитое равнодушие отца, его демонстративная даже против всегдашней бесстрастность неимоверно раздражали его и вынуждали вести себя ровно так, как он не стал бы, находясь в привычном состоянии и окружении.       – В этом было всё дело, да? – проговорил он, едва не переходя на шёпот. – В том, что он родился сквибом.       Ответа не было, хотя Дима его уже и не ждал.       – С кем мне ещё не общаться? – спросил он, глядя исключительно в стол. – С Чудариным можно?       Отбив пальцами по краю стола короткую дробь, Дмитрий Иванович посоветовал:       – Лучше не стоит.       – Почему?       Это, впрочем, был всего лишь очередной риторический вопрос, и Дима прекрасно это понимал. После случившегося продолжить общение с бедолагой Чудариным мог только полный придурок, и дело здесь было не только в навек запятнанной репутации. И то сказать – обиделся он тогда на Серёгу страшно, до кровавой пелены перед глазами, но всё же не мог подобно Штильвассеру плюнуть на бывшего друга и забыть. Просто не в характере Димы было бросать тех, с кем он был когда-то близок. С тем же Пашкой они не единожды собачились, бывало, что и по-крупному, раз даже до драки дошло, но друзьями они от этого быть не перестали, а Диме иногда казалось, что даже наоборот.       – Нам надо поговорить, - подытожил он, тряхнув головой, так что расплетённые волосы на мгновение заслонили лицо. – Пусть хотя бы объяснит, зачем он...       – Поверь моему опыту...       – Верить? – каркнул Дима, резко оборачиваясь. – Да как тебе вообще можно теперь верить?       Вновь и вновь прокручивая сложившуюся ситуацию в голове, он не раз и не два давал себе обещание, что не станет бросаться обвинениями, до конца во всём не разобравшись, но теперь уже плюнул и на данное себе слово, и на разбирательства. Чтобы сделать выводы, ему хватило того, как отец смотрел на Юрку тогда в лазарете, как он держался теперь – непогрешимый патриарх, отказывавшийся признавать собственную оплошность. И именно этого свойства характера, этого несгибаемого высокомерия, Дима простить уже не мог.       – Что тебе стоило хоть словом обмолвиться? – беспомощно пробормотал он, и Дмитрий Иванович спокойно откликнулся:       – И что бы это изменило?       Дима внезапно жутковато усмехнулся.       – Ну, не знаю даже... – протянул он, демонстративно закатив глаза. – Быть может, ты был бы честен с мамой и со мной. Говорят, в некоторых семьях это ценится. Никто ведь не требует от тебя посыпать голову пеплом, но хотя бы сказать... Я вообще тебя не понимаю.       В его планы не входило виноватить отца, но теперь, раз уж застольная беседа складывалась подобным образом, Дима уже не смог остановиться и напомнил, упрекая:       – Ты обещал, что мы поговорим об этом, но мы так и не поговорили. Видимо, пока что я оказался настолько не достоин твоего доверия, что со мной можно и не считаться. Впрочем, ничего удивительного, верно?       Дмитрий Иванович медленно закипал, и Дима это видел, поэтому не стал настаивать, уронив руки на колени и больше всего на свете желая оказаться где угодно, только не за этим столом и не в этом доме.       – Оставь эту дешёвую драму, - потребовал старший Поляков, и он огрызнулся:       – Для дешёвой она слишком дорого мне даётся. Благодарю, - выпалил он, утерев и без того безукоризненно чистые губы салфеткой, и поднялся из-за стола. – Всё было очень вкусно.       Не оглядываясь и не замедляя шага, он длинным коридором добрался до собственной комнаты и закрыл дверь, лишь чудом умудрившись проделать эти манипуляции без единого звука. Не хватало ещё дверьми хлопать, дикость какая.       Прислонившись затылком к закрытой двери, Дима медленно выдохнул, но не успел даже задуматься о том, как вести себя дальше, как справа от него раздался надсадный стеклянный треск. Прекрасно понимая, кого увидит по ту сторону, он подошёл к кровати и поднял с покрывала зеркало, исходившее мелкими трещинами.       – Привет, Паш.       – О-о-о... – протянул тот, глядя другу в лицо, и Дима тоскливо поморщился, огрызнувшись в ответ:       – Да замолчи ты.       Послушно дёрнув подбородком, Пашка не проронил больше ни слова, и на несколько мгновений по обе стороны зеркала установилась тишина, полная стекольного звона и чуть слышного гудения, как перед грозой.       – Давай домой, - поманил Пашка, качнув кудрявой головой, и Дима с опозданием кивнул.

***

      В кабинете заместителя директора по учебной и воспитательной работе – именно так звучала в соответствии с табелем должность Галлера – Серёже всегда нравилось.       Особенно хорошо было, когда повод для вызова в дирекцию был вовсе пустяковым и его воспитывали лишь для вида. Тогда можно было, напустив на себя вид смиренной покорности, исподволь оглядеться, подмечая каждый раз новую мелочь, будь то перетянутая обивка на креслах или новый набор остро очинённых перьев, щегольски оправленный серебром и каменьями. Гедонист крайней степени, Максим Юрьевич умел обставить унылую действительность вокруг себя так, чтобы она непременно заиграла доселе невиданными красками, и Серёжа в глубине души лелеял надежду, что когда-нибудь и сам сможет вот так же почивать на лаврах, ровным тоном отдавая указания и глядя на поступки и проступки подчинённых сквозь отягощённые перстнями пальцы.       Пока что о таком оставалось только мечтать.       Сегодня повод к проведению воспитательной беседы был серьёзнее некуда, так что он, сидя в гостевом кресле с ссутуленными плечами, даже не заметил ни нового богатого ковра, ни чернильного прибора с янтарной вязью – подарок Настеньки мужу к юбилею. Сам Галлер сидел тут же, по хозяйскую сторону, и, хотя их разделяло скрытое пергаментом широкое полотно стола, Серёже было тесно, душно и хотелось скорее уйти. Но как раз этого он себе позволить не мог и теперь, чуть приметно ёрзая, дожидался, когда же на него, наконец, обратят внимание.       Галлер, однако же, не спешил. Дочитав расстеленный перед ним документ и оставив в нижней части свитка пространную резолюцию, он посыпал собственную подпись мелким золотистым песком, подул сверху, смахивая излишек, после чего скатал послание в тугой рулон и отложил на край стола, к стопке исходящей корреспонденции.       – Что же мне с тобой делать, Чударин? – пробормотал он, откидываясь на спинку кресла и по-хозяйски устраивая холёные ладони на скрипящих подлокотниках.       Отчего-то остро чувствуя собственную вину, хотя уж на этот раз всё было не так, Серёжа пробормотал, не поднимая головы:       – Я не больно-то сюда рвался. Школьное руководство заставило.       – Это я отлично понимаю, - напомнил Галлер, чуть приметно склонив голову. – А что будет делать твоё руководство, если твои горячо любимые однокурсники снова попытаются разрешить все недопонимания силой? Это уже моя зона ответственности, сам понимаешь.       Это Серёжа, как раз-таки, понимал, потому промолчал, ещё ниже опустив голову. Ему претила необходимость столь явно выражать покорность, но иного выбора не оставалось. К тому же, лучше уж получить все необходимые воспитательные пинки от Галлера, чем от бывшего декана – что б ему, твари двуличной, здоровья прибавилось.       Неизвестно, что в этот момент творилось у него с лицом, но Максим Юрьевич, наконец, предпочёл увести тему воспитательной беседы чуть в сторону, спокойно и даже по-родственному заботливо, окликнув:       – Отец письма пишет?       Серёжа при прозвучавшем вопросе явственно вздрогнул, но всё же отозвался, не поднимая глаз:       – Да.       – И ты отвечаешь?       – Нет, конечно, - возразил он, впервые за всё время нахождения в дирекции искоса взглянув на Галлера сквозь упавшие на глаза волосы. – Мало ли, что может быть за такую переписку.       – Это ты сам так сформулировал или дед подсказал?       Серёжа в ответ взглянул на него волком и не ответил. Впрочем, Максиму Юрьевичу едва ли нужны были слова, чтобы всё для себя уяснить.       – Ну вот что, стыдить я тебя не намерен, - объявил он и, кажется, уловил раздавшийся по ту сторону стола чуть слышный облегчённый вздох. – Ты взрослый человек и сам должен понимать, кто прав, а кто виноват. Однако мой долг – дать рекомендации, которые помогут тебе продержаться до отъезда обратно в Россию. За качество твоего пребывания я ручаться не берусь, как ты понимаешь. Будем считать, что свой педагогический долг я исполнил.       Чувствуя, как кресло под ним пылает синим пламенем, Серёжа не сдержался и попросил:       – Можно мне идти? – поморщившись от того, как беспомощно звучит собственный голос.       По счастью, Галлер не стал истязать его дольше необходимого и, на мгновение прикрыв глаза, разрешил:       – Иди, Серёжа. Иди.       Поднявшись в полный рост с таким чувством, словно разучился ходить раз и навсегда, он помялся, словно не вполне понимал, как стоит покидать начальственный кабинет – как нормальные люди или пятясь спиной, как рак, - но прежде, чем он добрался до порога, ему в спину прозвучала очередная доброжелательная рекомендация:       – На конюшню не ходи.       – Почему?       Серёжа обернулся с таким растерянным видом, будто получил удар в спину, и Галлер, прекрасно сознавая заведомую невыполнимость просьбы, слегка покачал головой.       – Потому что, если тебя в одиночку где-нибудь в кустах подкараулят, помочь я тебе не смогу, - весомо откликнулся он и кончиком пера указал на дверь. – Иди и смотри в оба.       Серёже ничего не оставалось, кроме как повиноваться, а Галлер, глядя уходящему подопечному в спину, вдруг подумал, что некоторые его планы на ближайшее будущее, кажется, требуют основательной доработки.

***

      Назавтра к обеду принесли первые письма из дома.       Пока были в России, писем Юрка почти не получал – просто необходимости не было, ведь всегда можно было поговорить через зеркало или просто увидеться, приехав на выходные. Так что теперь он с гордостью сжимал в кулаке сразу три пухлых конверта – от родителей, от бабушки с дедом и от Вольтера, который письмом не ограничился и кроме того прислал посылку со всякими вкусностями типа сыра с дырками или колбасы, которую Юрка спустя пару минут задумчивости опознал как коньячный сервелат.       – Они что там, у вас дома, - оскорблённо уточнил Дима, глядя как Юрка достаёт деликатесы из коробки и раскладывает по кровати, - думают, что здесь еды нет нормальной?       – Понимал бы что, - отмахнулся Вахтанг, потрясая в воздухе выуженным со дна коробки пучком кинзы – под чарами, будто только что с грядки. – Нормальная еда – это нормальная еда, а это... - он красноречиво повёл руками вокруг себя, - удовольствия.       В удовольствиях его старший товарищ знал толк, тут Горгасал не ошибся, так что Юрка не стал вмешиваться в спор мальчишек, тем более что Костик, коротко хмыкнув, в этот самый момент объявил:       – О, папиросы!       Выудив из угла посылки целый блок с верблюдом на каждой коробке, он осторожно принюхался и тут же встрепенулся:       – Братцы, а я анекдот вспомнил! Приходит внук к деду-грузину, а тому уж сто пять лет стукнуло...       – Да ты забодал!.. – с непередаваемой мукой протянул Вахтанг, спешно отходя подальше от места раздачи слонов, словно это могло заглушить монолог друга, а Пашка, до этого сидевший на ближайшей кровати в позе индийского йога, внезапно живо заинтересовался и окликнул:       – Ну а дальше, дальше-то что?       Хмыкнув с видом бывалого заговорщика, Костик перебросил сигареты Юрке и продолжил:       – Пришёл он, значит, и спрашивает: «Дедушка, ты так долго живёшь. Ты, наверное, не пьешь и не куришь?» А дед ему отвечает: «Если я пить и курить не буду, то вообще никогда не сдохну».       По достоинству оценивший шутку Пашка так и покатился со смеху, Вахтанг разразился непереводимым возгласом негодования на грузинском, а Дима и Юрка за их спинами лишь красноречиво переглянулись.       Нежданно-негаданно к их могучей кучке прибилось ещё два человека, и Юрка внезапно прежде всего для себя самого понял, что совершенно не желает этому мешать. Стали ли причиной бесконечные ненавязчивые уговоры Алёнки или то, что Женя мигом записала себе в друзья чудаковатого, но по-своему доброго Пашку, но присутствие Димы и его приятеля не доставляло ему совершенно никакого дискомфорта. Оба они теперь всегда вертелись поблизости, и по прошествии не ахти какого времени Юрка поймал себя на мысли о том, что невольно отыскивает взглядом в толпе блондинистый «хвост» Димы – без конкретной цели, просто так. Потому что вместе спокойнее.       Все вместе они подняли такой шум, что даже не заметили, как дверь в спальню приоткрылась и в образовавшийся проём просунулась голова Вани.       – Вы чё тут толчётесь, как евреи у ломбарда? – осведомился он, окинув пристальным любопытным взглядом разложенную снедь.       Юрка на правах хозяина приглашающе простёр руку, а Дима без намёка на веселье в голосе предупредил:       – Ты смотри, у нас тут антисемитов не любят.       Пашка солидно кивнул, соглашаясь с другом, и Ваня сконфузился и, почёсывая в затылке, пробормотал:       – Да я ж это... Шутка.       – За такие шутки в зубах бывают промежутки, - напутствовал Юрка со знанием дела и походя отвесил приятелю подзатыльник – невесомый, почти ласковый, так что Ваня не стал обижаться, а только увернулся и кивнул на горкой сваленные на кровати письма:       – Есть чего?       – Извини, нет, - с сожалением откликнулся Дима, сегодня ответственный за раздачу посланий. – Сейчас ещё девчонкам вашим отнесу и всё на сегодня.       После этих слов у Юрки в голове будто зажглась лампочка. Верхний конверт из неряшливой стопки был адресован Веронике, и это само по себе могло быть поводом подступиться к этой крале и между делом выведать интересующую его информацию. Конечно, Алёнка обещала всё разузнать сама, и Юрка ей верил, но ведь не будет никакого вреда, если он тоже попытается, верно?       – Давай я письма отнесу, - предложил он, заставив Диму удивлённо вскинуть белёсые брови. – Всё равно собирался в лазарет, так заодно Веронике и заброшу.       От его внимания не укрылось, как переглянулись между собой Костик и Вахтанг, не оценив проявленный интерес по достоинству, но Дима подвоха не заметил и без сомнений вручил брату тоненький конверт.       Неожиданное препятствие при выполнении плана поджидало Юрку уже в лазарете, хотя это было вполне закономерно. Отбывая наказание, Ника была не одна и теперь, стоя посреди сестринской и перебирая выстиранные простыни, бинты и перевязочную ткань, по одной передавала Эрику, который ловко орудовал допотопным зачарованным утюгом и раскладывал выглаженную ткань по стопкам.       – Привет, - поздоровался Юрка, коротко стукнув кулаком по открытой двери. – Почта пришла, это тебе.       – Спасибо, - удивлённо пробормотала Ника, подходя к двери и принимая конверт из рук в руки. – Я думала, тут воронами доставляют, как у нас.       – Где это ты так?       Оборвав собственный задумчивый лепет, Ника взглянула на него, слегка прищурившись. Юрка не сводил глаз с её левого предплечья, где расцветал, петляя широкой спиралью, застарелый расщеп, и этот пристальный взгляд не сулил ей ничего хорошего.       Сунув письмо в карман юбки, она мельком оглянулась на оставшегося за спиной Эрика, после чего скрестила руки под грудью и уточнила:       – Слушай, Морозов или как там тебя... Тебе чего надо-то? Ну оцарапалась я пару раз по неосторожности, так я вообще неловкая. Бывает.       – Кому ты чешешь, - отозвался Юрка, громко хмыкнув.       Впрочем, уже сейчас он понимал, что нахрапом правды не добьётся, а потому стоило сменить тактику, тем более что к ним уже направлялся подоспевший Раду, и в лице целителя Юрка для себя не усмотрел ничего хорошего.       – Ты что тут? – уточнил он вместо приветствия, тут же оглядывая визитёра на предмет возможных травм, и Юрка пожал плечами:       – Да так, поговорить надо было.       – Говорить вы будете после, а сейчас у Ники повинность, - напомнил Раду не терпящим возражений тоном. – Не стоит отвлекать её, если ничего срочного не нужно.       Не решившись спорить с хозяином территории, Юрка покладисто кивнул и, обернувшись к Нике, пообещал:       – Ну так, потом поговорим.       Проследив его перемещение до двери, Ника украдкой вздохнула. Она вообще не слишком верила в приметы, гороскопы и ясновидение, но что-то сродни чутью подсказывало ей, что с этим разговором они точно не закончили.       – Что ему от тебя нужно?       Обернувшись, она смерила Раду удивлённым взглядом и пожала плечами, для ясности прибавив:       – Понятия не имею. Ходит следом, надоедает.       Не прибавив ни слова, она хотела уже вернуться к работе, но тут же спохватилась и достала из кармана конверт, послуживший формальным поводом для визита. Письмо из дома обжигало пальцы колким теплом, хотя внутри конверта оказался не пергамент, а обычный тетрадный лист в крупную линию. Ника улыбнулась, узнав Машкин кривоватый почерк, и поспешила углубиться в чтение.       Дорогая моя сестрёнка,       Владимир сказал, что сможет отправить тебе письмо, так что надеюсь, что ты его всё-таки получишь. У нас всё по-старому, только тебя очень не хватает. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Напиши скорее, где ты сейчас и как обустроилась.       В магазин недавно заходил твой Виталик и спрашивал про тебя. Я сказала, что ты в школе – ему ведь не важно, в какой именно, да? Что ты мне ни говори, а ты ему нравишься, это сразу заметно. Как твой Плетнёв?       Очень-очень жду твоего письма. Береги себя.

Машка

      Ника, сердце которой только-только взяло разгон, разочарованно вздохнула. Она-то ожидала получить послание на многих десятках страниц с подробным описанием того, как обстоят дела в доме и лично у Машки, а получилось-то всего-ничего, даже не на страничку. Впрочем, для Машки и это было подвигом – приглядевшись, Ника заметила, что некоторые буквы написаны по соскобам. Ошибки исправляла, догадалась она и улыбнулась тому, что сестра ради неё так расстаралась.       Чуть ниже Машкиного росчерка стояла лаконичная приписка от Злебога:       Не волнуйся, маленькая, у нас всё в порядке. Слежу за ситуацией.

В.

      – Кто такой этот «В.»? – спросил Эрик, который, оказывается, всё это время заглядывал ей через плечо, и Ника отпрянула, прижимая письмо к груди.       – Нельзя же так подкрадываться! – попеняла она, нахмурив брови, и поспешно сунула письмо в карман юбки. – Чуть сердце не выскочило.       – Я ещё не то могу сделать с твоим сердцем, - выдохнул Эрик, пламенно прижав ладони в груди, но властный оклик Раду не позволил ему развить тему, так что пришлось вернуться к работе.       Впрочем, на Нику он продолжал с интересом поглядывать, чего она, поглощённая собственными тяжкими думами, не замечала.       Письмо сестры взволновало её пуще прежнего, потому что о самом главном Машка умалчивала. Ни о том, призналась она тёте Свете или нет, ни о ребёнке в послании не было ни слова. А что, если ребёнка уже нет? Что, если Машка, оставшись без поддержки, наворотила дел и теперь совершенно не знает, как выпутаться?       Это было бредом, конечно. Тогда Володя бы не написал, что всё в порядке. Но он мог ведь не знать. Мог же?       Ника озадаченно почесала переносицу согнутым пальцем. Она в какой-то мере уже смирилась с мыслью о том, что ребёнок будет, а сама она в скорости станет тёткой, но дело было, конечно, не в этом. Все сроки, когда хоть что-то можно было изменить, уже прошли, а потому, попытайся Машка избавиться от ребёнка сейчас, это могло привести к сколь угодно ужасным последствиям. На секунду перед Никиным внутренним взором мелькнули окровавленные щипцы, холодные и длинные, как усы диковинного насекомого, и она медленно поёжилась, пуская волну острой дрожи по позвоночнику. Простацких гинекологических манипуляций она боялась до припадков и обморока, а потому теперь быстренько напомнила себе, что Машка, конечно, дурочка, но всё же не до такой степени. Всё будет нормально. Как-то, да будет.       – Всё в порядке?       Обернувшись и с трудом сконцентрировав взгляд на лице обеспокоенно глядевшего Раду, она с заминкой кивнула:       – Да... У меня сестра беременная, волнуюсь за неё, - односложно пояснила она, вновь принимаясь за работу.       Чуть наморщив лоб, Раду с профессиональной солидностью кивнул и, уже отворачиваясь, уточнил:       – О ней ведь есть, кому позаботиться?       – Кроме меня, ты имеешь в виду? – осведомилась в свою очередь Ника и едва сдержалась, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Пора было что-то уже сделать с собственной некстати обострившейся разговорчивостью, потому что такими темпами она рисковала договориться до очень больших бед. А ведь никогда не была болтливой, что же теперь такое...       По счастью, Раду её заминки не заметил или сделал вид, что не заметил, вместо обстоятельных расспросов слегка склонив голову:       – Не переживай понапрасну. Просто так тоже бывает.       И тогда у Ники возникло странное чувство, словно в этом промозглом замке вдруг появился человек, который понимает, что её терзает и какие беды остались по ту сторону границы. Чувство было новое, смущающее и даже немного пугающее, хотя Ника до сих пор считала, что уж она-то не из пугливых. Но Раду продолжал смотреть на неё очень спокойно и серьёзно, словно не он только что одной фразой зажал её нутро в кулак, и Ника, наверное, никогда бы уже не вышла из этого нелепого оцепенения, если бы Эрик, оставленный без внимания, не всплеснул руками и не воскликнул:       – У вас сейчас такие лица, словно вы без слов научились разговаривать!       – Перестань капризничать, - усмехнулась Ника, опуская глаза на простыню, которую как раз сжимала в руках. – Я просто задумалась.       – В таком случае предлагаю безотказный способ развеяться, - тут же нашёлся Эрик и шумно возмутился в ответ на недовольное цоканье брата: – Что? Вероника, я же обещал тебя сводить в долину и всё там показать, так? Сходим вниз, тогда-то ты и думать забудешь о грусти!       – Если не исправишь текущие оценки по чарам и травничеству, - беззлобно исправил Раду, - то можешь о выходе в долину сразу забыть.       – Ну Раду! – Эрик в порыве негодования едва не топнул ногой. – Мне же тоже интересно про Веронику, а ты уже безраздельно завладел её вниманием! Нечестно!       – Вот и не лезь, когда старшие разговаривают, - напутствовала сама Ника и едва сдержалась, чтобы не показать новому приятелю язык.       Она ещё не знала, что одним этим простым замечанием прибавила себе в глазах Раду сразу несколько очков, а потому пожала плечами и непривычно скромно заметила:       – Я говорила Эрику, что не нужно нам никуда ходить.       – Да нет, отчего же, - возразил Раду, выпрямляя спину и выставляя на стол кюветку с инструментами. – Сходите, раз уж есть такая необходимость. Вот только если вы с этим сыном осла планировали улизнуть в город, то прошу прощения – это никак не возможно.       Судя по тому, как выразительно скривилось лицо Эрика, таков и был его первоначальный план, но брату он возразить не посмел.       Ника с усмешкой покачала головой и чуть приметно вздрогнула, когда из ближайшего тёмного угла раздалось прекрасно знакомое уютное ворчание.       – Алик! – воскликнула она, тут же опускаясь на одно колено и подхватывая довольно урчащего домовёнка. – Ты как сюда забрался, а?       – Так, а ну-ка кыш! – приказал Раду, взмахом палочки набрасывая на инструменты подрагивающий купол заклинания. – У меня тут санитарная зона, так что с животными запрещено.       – Он не животное, - вступилась за питомца Ника, но безопасности ради всё же отступила ближе к стене. – Он домовой.       Братья после этой фразы многозначительно переглянулись, а Эрик, в очередной раз блеснув собственной детской непосредственностью, выпалил:       – И ты забрала его из дома? А как же твоя семья!       – У нас домового и не было-то никогда, - пробормотала Ника, отчего-то сконфузившись, хотя сама не могла понять причин собственной реакции. – Я его... подобрала.       Это было не вполне правдой, но не объяснять же Сарбазам, с которыми знакома без году неделя, всё про Свиридовых и про то, при каких именно обстоятельствах они с Алехандро нашли друг друга. Она и Стасу-то робела рассказать и теперь уже вряд ли когда-то расскажет, даже если они помирятся, а уж этим-то...       Довести мысль до конца она не успела, потому что Раду, наведя необходимые чары и убедившись, что его бесценным инструментами и зельям ничего не угрожает, обернулся и недоумённо окликнул, смерив Нику пристальным взглядом:       – В смысле – подобрала?       – В прямом, - откликнулась она, запросто пожав плечами. – Он у простаков жил в квартире, но ему там было плохо. Волшебства совсем не было, оголодал так, что рёбра торчат... Я его и забрала к себе. Вдвоём всяко веселее – да?       Последний вопрос она задала, обращаясь к Алехандро, и тот поёрзал, устраиваясь поудобнее и тощим хвостом обвивая руку своей новой хозяйки, причём весь его вид наглядно демонстрировал, что таким соседством он вполне доволен.       Но Раду всё никак не мог успокоиться и продолжал выпытывать со всё более явным удивлением:       – Как ты умудрилась его забрать?       – Взяла и забрала, - отрезала Ника с плохо скрываемым раздражением. – Чего ты пристал?       – И он вот так пошёл?       – Ну вот же, сидит.       В подтверждение она кивком указала на собственные руки, в которых, как в облюбованном гнезде, пригрелся домовой, и Раду недоумённо приподнял соболиные брови:       – Что – сам?!       – Нет, блин, на поводке! – не выдержала Ника, ядовито сощурившись, и выпалила, не сдержав собственный порыв: – Сарбаз, ты чё такой противный, а? Хочешь себе домового – так заведи, не мешает же никто!       Дёрнув головой в смешной попытке отшатнуться, Раду с усилием хлопнул по-лошадиному длинными ресницами и замер в недоумении, прислушиваясь к собственному оскорблённому нутру. Дело бы, конечно, не в грубости, а скорее в том, как она с ним разговаривала – как с равным, так, словно совершенно не чувствовала никакой угрозы. Словно не боялась. За последние годы мало кто мог себе позволить дать ему столь беззастенчивый отпор, а потому теперь он на секунду оторопел, смешался, после чего вновь взглянул на Нику с неподдельным интересом.       По счастью, для Эрика его метания остались загадкой. Некоторое время он продолжал вертеть головой, переводя взгляд с брата на гостью замка и обратно, но, наконец, глухо кашлянул, привлекая внимание.       – Не получится, Вероника, - с острым сожалением пробормотал он и, снова откашлявшись, хотел было продолжить: – У нас просто...       – Эрик, - одёрнул Раду, вложив в эту короткую реплику что-то ещё кроме всегдашней строгости, чего Ника понять не могла, и младший послушно замолчал, тут же сделав вид, что полностью поглощён глажкой чисто выстиранных бинтов.

***

      Изначально Женя не планировала навязываться и, строя из себя оскорблённую гордость, свела все контакты с Серёжей к минимуму, тем более что мама всегда учила, что девочке не пристало писать и звонить первой и вообще проявлять чересчур явную инициативу. Но, порядком утомившись из-за неопределённости собственного положения, она решила перейти к действиям и вывести собственного приятеля на откровенный разговор, каким бы ни был результат.       Поговорив с Пашкой и между делом разузнав все необходимые ей факты, Женя дождалась, пока после ужина Алёнка с Юркой исчезнут где-то в районе библиотеки (ну да, как же), и, никем не замеченная, беспрепятственно покинула замок. Пусть её лежал недалеко – через небольшую просеку к южной стороне территории, где, по словам Пашки, располагались школьные конюшни.       Как она и ожидала, внутри горел свет и бродили тени, но лишь одна человеческая: Серёжа в одиночестве возился с вороными лошадьми, которые доставили их в замок. Притаившись за широкой и низкой дверцей, Женя между делом прикидывала, с чего можно начать разговор. Она не собиралась предъявлять претензии или устраивать скандал, а только хотела поинтересоваться причинами, по которым он столь резко переменил манеру общения. Задачка эта оказалась со звёздочкой, и теперь Женя настороженно выжидала, попутно планируя, как подступиться к непростому разговору.       Ещё раз тщательно осмотрев внутреннюю часть седла – Женя даже вспомнила, что называется она потник – Серёжа расправил мелкие складочки у правого края и опустил седло на спину угольно-чёрной кобыле. Та не шелохнулась, лишь чутко поводила ушами взад-вперёд.       – Не обижайся, - попросил он, подтягивая ремни. – Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно. Говорил же этим остолопам – даже одна соломинка может спину в кровь расцарапать. Так хорошо?       Внезапно кобыла взбрыкнула, громко фыркнув, и Серёжа с опаской попятился.       – Ну! – воскликнул он, хватая лошадь за ремень на морде. – Тихо, успокойся! Ты смотри – на корду посажу, - пригрозил он, и та, к безграничному удивлению Жени, тут же присмирела.       Состроив огорчённую мину, что было хорошо заметно даже с немалого расстояния, Серёжа перехватил ремень поудобнее и виновато откашлялся.       – Ну прости... – прошептал он, скользя ладонью по лошадиной морде. – Прости меня... Я никак не мог тебя с собой взять, слышишь? Прости...       Испустив короткое, почти жеребячье ржание, кобыла ласково толкнула его мордой в лоб, и Серёжа улыбнулся, со смехом уворачиваясь.       – Хулиганка, - пожурил он и только теперь заметил замершую за дверью девушку. – Ты что тут делаешь?       – Я… я… – пролепетала Женя, чувствуя, как стремительно краснеют щёки, и выпалила: – Нам же не запрещали по территории ходить!       – Да растереть мне, кто кому и что разрешал, - отмахнулся Серёжа, обеими руками придерживая лошадь за гриву, словно она могла наброситься на незваную гостью. – Не должно тебя здесь быть!       – Это почему ещё? – не поняла Женя, и тут уж настала для Серёжи очередь краснеть.       Она его даже жалела в глубине души – момент был слишком личным, чтобы вмешивались посторонние, но всё же Женя не могла взять в толк, в чём причина той грубости, почти злости, с которой Серёжа теперь на неё смотрел. Некоторое время он словно продолжал бороться с собой, но всё же кашлянул раз-другой и пробормотал, глядя в сторону:       – Потому что не надо тебе ходить за мной, Женя. Так тебе же лучше будет. Никта, тихо! – шикнул он на разошедшуюся кобылу, которая вновь рванула вверх в попытке встать на дыбы. – Успокойся!       – Серёжа, да ты чего?.. – пробормотала Женя, огорошенная столь неласковым приёмом, и он отрезал, не глядя в её сторону:       – Шла бы ты отсюда, вот что. Никта простаков не любит.       Женя от таких слов просто задохнулась. Слёзы обиды подкатили и иссякли в мгновение ока, так и не успев пролиться – не из-за оскорбления даже, а потому, что он использовал её собственную непростую биографию против неё, а ведь Женя рассказывала о себе просто так, безо всякой цели и умысла. Не думая о том, что ценные сведения можно использовать против неё.       – Ты… Ты… Да ты просто грубиян! – выпалила она, сжимая кулаки в отчаянном протесте.       – Всё правильно, - неожиданно согласился Серёжа, опуская руки. – Я ведь не такой.       – Какой – такой?       Он ответил не сразу: отошёл в глубину к стойлу Никты, закрыл дверь и погладил потянувшуюся к нему кобылу между ушами, по взъерошенной смоляной чёлке.       – На что ты обижаешься? – окликнул он, не глядя на Женю, но точно обращаясь к ней. – Ты ведь сама говорила, что у тебя мать больная. Я поэтому так сильно удивился, ясно? Ты вообще колдовать не должна, не то что патронуса вызывать!       Женя дёрнула головой так, будто он её ударил. Стоя навытяжку, с отчаянно пламенеющим лицом, так что щёки уже сравнялись по цвету с мундиром и плащом, она хотела было вновь пристать с вопросами, но тут же тряхнула головой и приказала себе – нет. С ней так разговаривать нельзя, никому нельзя.       – Знаешь что, Серёженька... - протянула она, скрестив руки на груди. – Раз уж я такая никудышная, то и оставайся тут со своими лошадьми! Навязываться не буду, а то ещё испачкаешься!       Она повернулась на каблуках сапожек и уверенно зашагала обратно, под сень деревьев, уже не увидев, как недоумённо вытянулось Серёжино лицо.       – Женя! Женя, постой!       Она не обернулась, продолжая упрямо шагать обратно к замку, подгоняемая обидой и спазмами собственной полуживой гордости. Серёжа не стал её догонять, и от этого Женя обиделась ещё сильнее, сдавив собственные рёбра руками и тихо бормоча себе под нос ругательства, по большей части непечатные. Вокруг стремительно сгущались молочные осенние сумерки, и она споткнулась о притаившуюся в листве корягу, больно ударившись подъёмом стопы.       Остановившись и потерев ушибленную ногу, Женя осмотрела сапог на предмет налипшей грязи, подняла голову и только тут поняла, что совершенно не знает, куда идти дальше. Вроде же налево сворачивала... или всё-таки направо?       Закатив глаза, Женя с силой ударила ладонью по раскидистой лапе ближайшей ели и скрестила руки на груди, негодуя на собственную глупость. Надо ж было опять заблудиться! И ведь прошла-то всего-ничего, метров двести!       Понимая, что посадка вокруг неё совсем крошечная и замок точно где-то рядом, Женя засветила огонёк на конце палочки и продолжила уверенно шагать между деревьями, глядя под ноги. Можно было, конечно, послать в замок патронуса, но тогда существовал шанс, что призрачного помощника перехватит Юрка и снова взбеленится. В конце концов рассудив так, что не могла уйти так уж далеко от школы, Женя бесстрашно двинулась вперёд, надеясь, что как-нибудь всё же выйдет на опушку, а там уж сориентируется.       Она, вроде бы, не углублялась в чащобу, но лес вокруг неё был очень однородным, явно искусственно насаждённым, так что она не могла бы наверняка сказать, сколько вот так плутала между деревьями. Дёрнул же леший пойти на конюшню!       Она остановилась и встрепенулась, вовремя вспомнив, что не стоит поминать всуе лесного царя. Можно было, конечно, повернуть и вернуться на конюшню, но этот вариант стоило рассматривать лишь в самом крайнем случае.       – Мамочка!       Женя остановилась и замерла, подняв палочку повыше, не понимая, почудилось ей или нет. Вокруг стремительно темнело, негромко переговаривались на ветру верхушки деревьев, но всё же она была почти уверена, что слышала.       – Кто здесь? – окликнула Женя, вглядываясь в сплетение веток перед собой.       – Мам!       Голосок был девчоночий, совсем детский и такой жалостливый, что Женино сердце, споткнувшись, пропустило удар. Иссиня-зелёный хвойный мир вокруг дрогнул, кривясь и корчась по краям, и тогда она поняла, что это не школьница-первоклашка, заблудившаяся в лесу. Нет, голос звучал издалека – так далеко, что она пока ещё не могла увидеть...       – Мама!       – Нет-нет, ну только не сейчас!.. – взмолилась она, обращаясь к лепечущей сумеречной темноте, и вскинула руку, отчаянно мокрыми глазами впиваясь в циферблат часиков, едва различимый в полумраке. – Пятнадцать, шестнадцать... Пожалуйста, только не сейчас...       За её спиной громко хрустнула переломленная сухая ветка, и Женя обернулась, едва сдержав испуганный вскрик.       Медленно переступая мощными лапами по палой листве, к ней приближался волкодлак – тот самый, который теперь уже прочно обосновался в её кошмарах, Женя точно была уверена. Негромко, но явственно ворча, он наступал всё ближе, не страшась ни вида человека, ни вскинутой палочки, на конце которой всё ещё полыхал явственный огонёк, отражавшийся теперь в единственном глазе зверя.       Женя сделала скользящий шаг назад, и волкодлак клацнул челюстями у самого её сапога, предупреждая любые попытки к бегству.       – Не надо... – только и смогла она прошептать, но тут зверь, вскинув морду к небу, пронзительно взвыл, так что Женя испуганно шарахнулась назад и, поскользнувшись на притаившейся в зарослях хвоща кочке, стремительно осела в сырую траву.       Вот и всё, громыхнуло в голове и тут же стихло. Тут всё и закончится. Мама, мамочка...       – Женька!       С треском веток и шорохом разрываемой листвы на поляну вывалился Юрка и тут же бросился к сестре. За ним с топотом и руганью спешили Костик, Плетнёв и кто-то ещё, кого Женя не успела рассмотреть, когда мир вокруг заслонил лес длинных ног в хромовых сапогах. Всё это время она пыталась рассмотреть волкодлака, но того и след простыл при первых же звуках приближения людской толпы.       – Нашлась пропажа! – только и всплеснул руками Ваня.       – Так, а ну-ка быстро свалил нахер отсюда! – огрызнулся Юрка, единым махом подхватив сестру на руки, словно весила она не больше пушинки, и тут же перешёл на полушёпот, словно их могли подслушать: – Ну всё, нашлась... Тихо, заяц, тихо... Здесь я, всё хорошо.       Обхватив его за шею, Женя сдавила брата руками так, что он едва не охнул, и только теперь, чувствуя обращённое к ней живое тепло, поняла, насколько сильно испугалась. Слёзы полились градом быстрее, чем она сумела сдержаться, так что всё, что она смогла, так это беспомощно проскулить в ответ:       – Юрик, там... Волкодлак...       – Ну чего ты, дурёха? – укорил Юрка, и сам с глазами на мокром месте, изо всех сил прижимая сестру к груди, щекой вжимаясь в её дрожащую макушку. – Ну всё, не реви. Здесь я, никуда не денусь.       Как оказалось, первым забил тревогу Пашка. То ли ему привиделось что-то такое, то ли он, будучи неглупым парнем, связал все известные факты и догадался, куда и зачем ушла Женя, но полчаса спустя её искали уже все парни из делегации во главе с Шахлиным, да вдобавок десяток дурмстрангских старшекурсников и все профессора мужского пола, кроме директора.       Тот появился только в лазарете, куда и доставили Женю для проверки общего самочувствия, и именно к нему обращался в гневных воплях Юрка, отчаянно требовавший справедливости:       – Я ещё спрошу, как моя сестра в лесу оказалась!       Понимая, что в случае разбирательств ситуация может сложиться не в их пользу, сидевшая на постели Женя бросила вороватый взгляд на бледного до синевы Серёжу и взмолилась:       – Юрик, я сама ушла, ну честно. Не ругайся, никто меня не сманивал.       Опустив руку Юрке на плечо, Шахлин, выглядевший странно виноватым, обратился к хлопотавшему над пациенткой Раду:       – Как вообще дела?       – Всё хорошо, просто она перепугалась, - откликнулся целитель самым обнадёживающим тоном. – Проведёт ночь в лазарете под наблюдением, а утром вернётся к своей обычной безбедной жизни.       Он из озорства украдкой подмигнул Жене, и та очаровательно порозовела, хотя на протяжении всей ночи была бледнее смерти.       Коротко и едва заметно закатив глаза, Поляков отрывисто сообщил:       – Если потребуются ещё успокоительные зелья, в лаборатории есть запас.       Он говорил, будто бы обращаясь к Раду, но смотрел при этом исключительно на Юрку, так что тот, полыхая щеками от пережитого испуга и теперешней неловкости, в конце концов ограничился тем, что строго кивнул и поблагодарил:       – Спасибо.       Удостоверившись, что теперь незадачливой путешественнице точно ничего не угрожает, взрослые удалились, оставив брата и сестру вдвоём под присмотром целителей.       Не решаясь спорить с оставленными ей рекомендациями, Женя послушно улеглась, натянув колючее одеяло до самого подбородка, и Юрка сел рядом на край, не переставая ворчать:       – Бюрократы фиговы... Как языками чесать, так они все первые, а как сделать так, чтобы за школьниками присмотр, так тут у всех повылазило!       – Юрик, ну не надо...       – Тебя бы ещё дальше леший занёс одну в лес, - попенял он, не поддаваясь на уговоры, - там не только волкодлаки привидятся, но и вообще чёрт-те что такое!       Женя, которая до сих пор была уверена, что брат не придал значения её перепуганному лепету, вздрогнула и взглянула на него с обострённым вниманием, приподняв растревоженную голову над подушкой.       – У него левого глаза не было, - прошептала она так, словно притаившийся в лесу зверь мог услышать и прийти, чтобы наказать её за длинный язык. – И у того, в усадьбе, – тоже.       От такого совпадения не так просто было отмахнуться, и Юрка это понимал, поэтому, мысленно махнув рукой, решил, что все разговоры можно отложить до тех пор, пока Женька не придёт в себя. А ему ещё Сатрапа уговаривать, чтобы родителям не сообщал – мать с ума сойдёт, да и батя тоже.       Всё это время Женя продолжала дожидаться его решения, вжавшись плечами и затылком в подушку и глядя исподлобья, и Юрка со вздохом понял, что не может ничего ей противопоставить.       – Ты у меня теперь за ручку будешь ходить, пока домой не вернёмся, поняла? – прошептал он, и Женя, шмыгнув носом, старательно закивала. Вполне удовольствовавшись таким ответом, Юрка поднялся и, нагнувшись, поцеловал сестру в щёку, при этом напутствовав: – Спи, партизанка. И смотри у меня!       Наруганная Женя уснула без задних ног раньше, чем он покинул лазарет. Он и не хотел уходить, но здесь за ней точно присмотрят, да и приступ, в случае чего, целители купировать смогут. Сам Юрка помочь бы не смог, и от этого в нём волнами поднималась, подходя к самому горлу, глухая злоба.       Всех ребят давно разогнали по спальням, и в коридоре его поджидала только Алёнка – наверное, уговорила Мариночку или даже Шахлина, с которым с малолетства легко находила общий язык. Обернувшись на звук открывшейся двери, она отошла от стены и, протянув руки, шагнула навстречу Юрке. Он без сомнений обнял её в ответ, и некоторое время они продолжали стоять вот так, в тишине, ожидая, пока мир под закрытыми веками перестанет пульсировать багрянцем.       – Испугался? – прошептала она ему в воротник, и Юрка с заминкой кивнул.       – Аж ноги стынут, - признался он, теснее сплетая руки вокруг её плеч, но Алёнка на этом не угомонилась и спросила:       – Ты же слышал вой? – Он не отвечал, и она слегка отстранилась, снизу вверх с беспокойством заглядывая ему в лицо. – Юра, не могло нам всем показаться разом. Волки так не воют.       – Сам знаю, что не воют, - согласился он, морща лоб. – Выходит, и тогда ей не почудилось?       – Могло и почудиться, - справедливости ради напомнила Алёнка. – Не думаешь же ты, что мы с собой волкодлака привезли?       Откровенно говоря, Юрка уже и не понимал, что он думает, поэтому ограничился тем, что поцеловал её в лоб в попытке успокоить и примирительно шепнул:       – Мало ли, кто у них тут водится. Назавтра у Димки спрошу, - пообещал он, и Алёнка тут же быстро потребовала:       – И мне расскажешь?       Она смотрела сейчас с таким решительным и одновременно по-детски любознательным выражением, что Юрка не сумел сдержать легчайшей усмешки и, заправив выбившиеся из косы волосы ей за ухо, покладисто кивнул:       – Расскажу. Куда ж я без тебя.