пирит

В первую встречу Вадик им к херам обольщëн, окручен, повержен — пацан чистое очарование, тщедушная азиатская жемчужина, умный, как чёрт, и злой, как волчонок. Вадик в шутку подносит ухоженную ладошку к губам — получает пощëчину и уничижительный зырк. Вадик сглатывает железный привкус; он щас готов трижды поклясться в верности, хоть на библии, хоть на крови; бесценность клятвы наëмника в том, что она ничего не стоит. Всегда можно забрать назад. Всегда можно съебать. Вадик вспоминает об этом достаточно часто, чтобы перестать себе верить. Алтану семнадцать, он опасен деньгами и выкрученной на максимум изъëбистой соображалкой, безжалостен и этим сексуальнее некуда, — Вадик по заветам Набокова на малолетку позорно облизывается. А малолетка умнее и по мозгам сильно самого себя старше; подмечает и — сковывает ледяными венцами. На горле, где пульсирует упрямая венка, сминает жгутом жалостливой уступки кадык: играючи подпускает к себе, сохраняя подлую дистанцию. Это как заигрывать с собакой на привязи, при длине поводка в двадцать метров дразнить с двадцати двух; Вадик тешит подростковое эго, вылизывая узкие стопы. Языком — от пальцев, разминая заколотые судорогой суставы, к острым лодыжкам и выше-выше-выше, до милых коленок. (Пока ниже коленок — всё цивильно и в пределах приличного.) Вадик исследует карту свежих рваных рубцов, — Алтан, как любой скульптурный артефакт, носит на себе следы распиздяйства — характерной черты человека разумного. И, как трещины на греческих статуях и сколы на царском фарфоре, Алтану его увечья идут. Ещё идëт (то ли сама по себе, то ли в комплекте) вялая апатичность трамадольной дивы: Алтан крепко торчит на рецептурных обезболах, которые ему, конечно же, никто не выписывал. (Самодиагностика заебись, Вадик одобряет.) Иррегулярность заглотов (трамадола, не того, о чëм подумалось) дарит сладкий подарок: спонтанные всплески либидо. Вадику на правах того ещё идиота крепко везëт: он либо рядом, либо там, откуда можно взять и сорваться, — ебливый Алтан чистейший пирит, Вадик готов до полусмерти пиздиться за возможность каждый такой момент поймать. Чтоб только для себя, только себе — ласковые плечи, бархатный голос. Глазки масляные. Алтан такой сам на себя не похож: гораздо живее, ещё опаснее. Вадик тискает и кусает под сбивчивые указания: жëстче, грубее, перехвати под спиной, аккуратнее с волосами. Блять, волосы- Волосы это отдельный пункт. Густые, чëрные, с редкой монгольской сединой — ебтвомать, Вадик любит их. Заплетëнными, распущенными, постепенно множащиеся гребни эти костяные, масла, расчëски, заколочки — архаичный фетиш, но речь не об этом. Вадик в спину Алтану смотрит и видит — шибари. Локотки заломить и перетянуть угольным, живой портупеей обнять грудку, нежные впадинки над ключицами. И выебать. Унизительно рот ладонью заткнуть, отодрать до истерики. Алтану бы понравилось. Правда, он пока об этом не знает. Именно что «пока»; Алтан сам себя ещё не понял и до конца не узнал, и это в нём Вадику тоже нравится: Алтан, на самом деле, пиздец неопытный и Вадик его учит в каком-то смысле. Это ой как горячо. Против шëрстки гладит расхуяренную менталочку. Вадику сносит крышу к хуям, когда Алтан на постели выгибается, в сиплом стоне приоткрыв рот, комкает простынь. Смена темы, Вадик вылизывает тщательнее, чем чистит любимый СР-очный вихрь, — сдавленный скулëж, сломанные ногти. Это если свезло. Раз в недели полторы, в остальные дни Алтан неприступнее монашки или, разогнав до критической, с ухмылкой выставляет за дверь. Вадик терпит. Он вообще тот человек, который терпит-терпит, и даже в прикол вокруг такого строптивого виться; Вадику скучно жить, а тут одна история охуительнее другой — скучать особо некогда, заебись, живём. Алтан как причина и следствие; по-паучьи плетëт хитровыебанные сети, загоняет в них тупых мух и неумело, с невнятным жгучим эросом закусывает мундштук. (Вадик хотел бы сам научить его курить, чтоб затягивался из пальцев, оставил на фильтре отпечатки мелких зубов, но — тут Вадик опоздал, Алтан уже вполне умеет травиться без чужой помощи.) И концепцию помощи Алтан отрицает как таковую. Даже когда бледный, испуганный, с красными глазами ночью вскакивает — не подходи, убери свои мерзкие руки, если пальцы ещё нужны це-лы-ми. Вадику не то чтобы надо. Вадик сгребает змия в охапку, змий шипит ледяным тоном и выцарапывается, насылает египетские казни вперемешку с цыганскими сглазами, а Вадик к себе прижимает и гладит по спинке: цветочек, тише-тише, всё заебись. Цветочек, стиснув зубки, пробивает в район солнечного, напоминая, как бы, что любовь зла. (Вадик злее.) Вадик для него и за него ныряет в самую муть. (Ну, ещё за деньги, конечно.) С военки ненадолго из кровавой бани выскочил, отмылся, отскрëбся и — вперëд и с песней, велкам обратно в ад. В са-амое пекло. Вадик не ноет, не, ни в коем разе. Язык насилия уже стал родным, ломаемые пальцы хрустят, как морковные палочки. Вадик — это уже не человек, это орудие и оружие, автомат, todesmaschine. И, так-то, от Вадика в нём уже мало чего осталось, только улыбка до треска рыла и кусок мяса под рëбрами — сердце; Вадика постепенно вытеснил Дракон. Забивка на спине, поверх ожогов, наискось расчерченный ебальник — красавец, и не выкупишь, что пергидрольный блонд перекрывает благородные седины. Да-с, в тридцать уже в серебре, а чего к четвëртому десятку достигли вы кроме кризиса среднего возраста? Вопрос риторический. У Вадика есть всё и нет нихуя одновременно — кроме Алтана, в принципе, Вадику ничего и не нужно, можно купить, выменять, спиздить; Алтана вот только нельзя. Это одновременно окей и иррационально подбешивает: Алтан мудрый и жëсткий, но ещё такой мелкий и узкий в кости, что Вадик инстинктивно мечтает его плотным змеиным кольцом опоясать и не отпускать вовне. Потому что мир такая хуйня, особенно когда ты богат и на тебе ярмом висит кусок наркооборота; власть никогда никого не делала счастливым, особенно такая осознанная, зажимаемая в железный кулак, — пацан и так уже хлебнул, куда ему? (В глотку. На язык два пальца и подпихнуть, — оближи(те, ваше золотейшество), вот так, молодцом, золотко.) Алтан в неполные двадцать прелестно совмещает трезвость рассудка с юношеским максимализмом. Перешедшим дорогу — месть с сексуально математическим расчётом. Око за око, алягер ком алягер. Вадик, замывая салон с хлоркой, думает, что не хотел бы оказаться по другую сторону от своего драгоценного — Вадик ебанушка, но жить всё ещё хочет, любит и умеет. Не, тут без шуток: Вадику пиздецки нравится жить. Особенно сейчас, когда быт превратился в калейдоскоп обоссанных подвалов, триумфальных арок и золота, золота, блять, как же много золота, глаза болят уже. Золото перемешивается с черным. Это хороший тон в керамике, одно из лучших сочетаний оттенков. Алтан всаживает в косы шпильки из драгметалла, Вадик размазывает по стенке подъезда жидкий глиттер с красноватым отливом. Тот, кому сегодня не повезло, оказался внизу пищевой цепочки подпольного бизнеса. Вадику на него похуй и не жаль: окажись Вадик на его месте, его бы тоже никто не жалел. (Мусор жалеть нет резона; на то он и мусор.) Мусор надо утилизировать. С ноги, в багажнике, по пакетам — как душа пожелает, лишь бы в доме было чисто. У Алтана в покоях зеркала вылизаны до глянца. Вадик видит в них себя: взмыленного, заляпанного чужой кровищей, мазутом и чем-то ещё, машинным маслом или типа. (Ну а хули? Если уважаемое начальство выдернуло в срочном порядке, уже не до марафетов.) Алтан говорит, стоя спиной. Резко осекается, обернувшись. Вадик почти уверен, что щас по каким-то причинам прилетит по ебалу: Алтан подходит вплотную, нечитаемо смотрит. Вдыхает. Раз, два. Тонкие ноздри хищно дëргаются. Алтан целует. (Лучше бы пизданул.) Вадик флегматично отвечает. Ему уже давно не двадцать и адреналиновые бомбы не ебашат вперемешку с тестостероном: после вынужденной вспышки физ агрессии идёт плато расслабленной тишины. Вадик старенький, Вадик после вылазки подустал, но Алтана физиология мужиков за тридцать мало интересует: Алтан молод, нервно возбуждëн и хочет ебаться у стенки прямо, сука, сейчас. Это бунт инстинктов, первичная природная потребность в выборе сильного партнëра — а сильный, соответственно, тот, кто всех отхуярил кулаком, палкой и проч, — Вадик в данном случае есть олицетворение грубой силы и Алтану это нравится. Так-то, Алтан сам по себе — катастрофическая сила. Клинок, разрывные девять грамм плюмбума, пары ртути — красивая смерть, которой хочется сдохнуть. Вадик преклоняется, стелется в ноги. Он — грязь, тень сверкающей чистоты, и это пиздец как правильно, те самые место и время, — слабых защищать это потребность, а защищать сильных — ебаное искусство. Вадик в искусстве по уши. Добровольно ложится в ванну с цементом, закрывает глаза. Похуй. Нашёл. Уцепился, ногтями из бурой земли выскреб — самородок, золото дураков. (Вадик дурак, ему другого не надо.) Алтан тоже дурит. Местами и когда можно, паспортные двадцать один тюкают шилом в заднице: ну-ка, учуди хуйню. Алтан чудит. Вадика встречает в гараже, в открытом багажнике, с разведëнными ногами. Камеры отключены, Алтан восседает бледной нимфой. Вадик, подбирая слюни, спрашивает, типа, вашество хоть примерно догадывается, сколько трупов до него тут лежало? Вашество кривит губы в ухмылке. Вадика въëбывает. Der geschlechtsverkehr — это именно оно, не пошлый «секс», не русская народная «ебля». Алтан задаёт свой темп, педантично и горячо до того, что в точках соприкосновений живое спекается в поташ; плохорошо, искрит, вольтметр разъебался по стрелке. Вадик травит бумерские шуточки, закидывает жилистые ноги себе на плечи — мон префере, оттай хоть щас. Алтан снисходительно улыбается. В тусклом свете единственной замызганной лампочки глаза — две тëплые майские лужи. В лужах отражаются то ли фонари, то ли звёзды — Вадику по-е-бать, смотрел бы вечно. (Вечность — понятие растяжимое, конец вечности определяется конечностью сознания, но, короче, Вадик смотрел бы, пока не помрëт совсем.) Умирать насмерть — не тавтология. Вадик умирал уже раз дцать и ему понравилось — им, которые шли по контракту, всем нравилось, если возвращались. Алтану не зашло. Он тоже всëк, чё такое смерть и чем её, мослатую, закусывать; не на себе лично, но до больного близко: барышня с косой прошлась, задев по лицу бордельными кружевами. Алтан запомнил. Закусился против всех, разучился улыбаться. Вадик узнал его как раз таким: криво сросшимся после перелома стержня. В такого и вмазался. Не влюбился, по-другому как-то вышло, с подвыподвертом, непонятно, — прикипел и заюлил по кругу. Даже взаимности не надо было. А она была. Кривая, косая, неуверенная — теплилась, бедная, на стыке вечной зимы и нервно тлеющего. Вадик её не усмотрел, пока цветы в ладонь закладывал, — уже постфактум сообразил, сунулся к неласковой любушке. Любушка показала острые зубки. Вадик не зассал. Облапал, помял, приласкал, сам приласкался. В сухом остатке получился субпродукт с имитацией любови. Похуй, нормально. Сойдёт. Без конфетно-букетного, сразу к делу, к телу, ай, хер с ним, не суть, — это всё и есть сознательность, правда же? Правда. Всё правда. Алтан не влюблëн, Вадик не влюблëн тоже. Поэтому не обязательно как по-правильному: прелюдия, россыпи поцелуев. Да пошло оно. Вполне достаточно финального чмока, закатившегося за подушку. (Или нет; иногда хочется полизаться, это под настроение, как чай с бехеровкой и кассеты браво.) Короче, это не любовь, вы не понимаете, это другое, — хотя Вадик всё понимает. И от этого понимания радостно колотится в грудаке, злое и жгучее: Вадик не любит, но готов устилать путь сибирского солнца телами. А солнце целует до обожжëнных век, идëт по головам. Вадик смотрит на него до малиновых пятен, пока не начинает отслаиваться роговица — ослепительно, блять, боже, как можно настолько ярко сиять. (Красивым и холодным всё можно. Вадик с ножом выйдет на каждого, кто вякнет против.)