От ненависти

Волна атакующих откатилась обратно к укреплениям. Была бы воля Ричарда — он бы остался на поле боя. В пылу схватки он не думал ни о чём, кроме «вперёд, вперёд, за Талиг!» Да и атака вышла успешной: сумели выбить из стены несколько камней, в получившуюся нишу под покровом ночи принесут взрывчатку, и всё, считай, утром город можно брать. Только теперь, когда в наступившей тишине лишь стоны раненых перемежались с щебетом редких птиц, налетающие порывы ветра заставляли ёжиться и вздрагивать. И всё, что скажет Первый маршал, тоже заставит ёжиться и вздрагивать. Ричард упрямо свёл брови, переступая порог их палатки. — Что скажете, юноша? — Алва отложил донесения. — Как вам этот боевой опыт? — Разрешите доложить: задание выполнено, — кисло отрапортовал Ричард. — А перевязанное плечо тоже входило в задание? Что-то не припомню. — Царапина, монсеньор, — пробубнил Ричард. Опустил глаза. Обычно раненым сочувствуют! Укладывают их отдыхать и угощают касерой, чтобы помочь справиться с болью. А тут насмешки! И что же? Он совершенно не удивлён. Этого и ожидал, собственно. У-у-у, ехидна синеглазая! Синеглазая ехидна тем временем поднялась с походного стула, обошла вокруг: — Возможно, у вас двадцатилетний опыт, поэтому вы кинулись сражаться в авангарде и подставились под пулю? Или же вы доблестно заслоняли собой генерала, оставшись на поле боя вдвоём против вражеских полчищ? Ричард скрипел зубами, сжимал кулаки, сопел, но молчал, слушая перечисление. Вот ведь ворона, только и знает, что каркать. Впрочем, крупицы милосердия в этом сердце ещё сохранились. Алва небрежно махнул рукой в сторону походной постели: — Ложитесь. Вы ведь не заставите меня хлопотать над вами, если вдруг лишитесь чувств посреди нашей беседы. Обсудить можно и позже. — Да, монсеньор, — с некоторым облегчением кивнул Ричард. Кое-как скинул сапоги, плеснул в лицо водой, смывая пыль и гарь. Одеяло, хоть и тонкое, показалось в этот момент королевскими перинами. Наверное, чересчур устал. Ричард закрыл глаза, выдохнул, устроился поудобнее, чтобы не тревожить рану. Что сказала бы матушка, если бы узнала? Было больно, но он не смел жаловаться. Терпимо. Когда в детстве он сорвался со скалы, куда залез на спор, было больнее. Ричард повернулся на правый бок, подтянул одеяло повыше. На полотнище перед глазами плясали тени, завораживали, увлекая в хоровод, ресницы всё крепче смыкались. — Дурной, — едва слышно заговорили за спиной, — разве так можно? Ричард хотел обернуться, переспросить, но пока собирался с духом, чтобы сбросить оковы сна, постель зашуршала, волос невесомо коснулось тёплое. — Спишь? Надо было дёрнуться, что-то сказать, хотя бы замычать. Ричард не шелохнулся. — Не представляешь, как напугал меня, глупый мальчишка. Разве так можно? Вернулся раненым. Если бы я знал, разве отпустил бы тебя? Этого не могло быть, потому что… не могло. Горячечный бред. Да, бред, решено. — Я не должен никого выделять, — шёпот теперь щекотал висок, - но ты ведь даже не видишь себя со стороны. Самоуверенный, гордый. Не умеешь различать добро и зло. Разве есть смысл тебе что-то доказывать? Как тут объяснишь, что ты как глоток свежего воздуха среди этих лицемеров? Так искренне ненавидишь. Только от этой ненависти уж слишком далеко до… чего-то другого. Жаль. Было бы забавно. Но нет. Судьба не улыбается дважды. Поэтому спи, выздоравливай и продолжай совершать свои глупости. Если это бред, не грех и ответить в том же духе. Ричард немного помолчал, собирая крупицы сил. Перехватил руку, приглаживающую его волосы: — Сами вы глупый, монсеньор. Разве так добиваются любви?