Acceptance

Бакуго видел Киришиму впервые. Зрелище странное — красные волосы торчком, будто он то ли ёжик крашенный, то ли рокер, глаза наивно-добрые, что аж тошно, и противная лыба до ушей. Весь из себя позитивный и вежливый, так и светится — как бы не загорелся, хотя Кацуки, честно, был бы не прочь собственноручно спалить его к чертям, лишь бы он не улыбался так приторно, не общался так любезно и не нёсся, случись что, на помощь к абсолютно каждому с такой мерзкой обеспокоенной рожей. Если бы он перекрасил волосы в зелёный и начал заикаться, был бы копией Деку, хотя они и так, кажется, одного поля ягоды. Бакуго знал Киришиму около недели. Этот дерьмоволосый, несомненно, бесил его так же сильно, как остальные, а может даже чуть больше. Кацуки счёл его совершенно безмозглым идиотом — даже если мозг в его голове и был, то он уж точно выключался в опасных ситуациях напару с инстинктом самосохранения, ведь он, в отличие от сильного и смелого Бакуго Кацуки, превосходящего всех и во всём, имеющего причуду значительно лучше и совершеннее других, был абсолютно ни на что не годным, слабым, беспомощным — просто какая-то бесхребетная тварь, полная противоположность его, Бакуго, и уж точно ему не ровня. Так на что этот улыбчивый придурок рассчитывал, вешаясь на Кацуки, как на старого приятеля, болея за него и предлагая помощь? Кацуки раздражённо кричал на него, сбрасывал с себя и, пренебрежительно фыркая, отряхивался, будто его испачкали, осквернили его честь и достоинство, а Киришима виновато извинялся, в миролюбивом жесте поднимал руки и улыбался как ни в чём не бывало. Горел бы этот Киришима в Аду вместе со своей доброжелательностью (по мнению Бакуго, однозначно наигранной с целью извлечь выгоду, ибо не может же здраво мыслящий человек рисковать собой, жертвовать ради кого-то просто так, это глупо, бессмысленно и совершенно бесполезно), превращался в пепел от самого горячего пламени за то, что считал его, Бакуго Кацуки, нуждающимся в чьей-то помощи и чьей-то компании (а он однозначно считал именно так, считал себя лучше других, и именно поэтому Кацуки обязан показать ему, где его место, размазать его омерзительную улыбку, чтоб больше не мозолила глаза). Кацуки рычал озверевшей собакой и пытался убить его одним злым (настолько, что любой дьявол завистливо и напуганно склонится к его ногам) взглядом, чёртов Киришима, замечая его, сиял ярче любой звезды и улыбался шире и, бесспорно, добрее любой модели, даже самого Всемогущего, махал приветливо и спрашивал, всё ли в порядке, а Кацуки, взрывая пот на своих ладонях, гневно рычал прямо в его отвратительное лицо, чтобы он наверняка всё хорошо расслышал, что, не будь здесь его, дерьмоволосого ублюдка, всё было бы просто замечательно. Киришиме хоть бы что — даже не дрогнул. Положил руку на плечо Кацуки (и что только себе позволяет), невозмутимо выдал, что он его, Бакуго, понимает, что ему нужно просто отдохнуть и расслабиться, может прогуляться, выпить травяного чаю и съесть что-нибудь сладкое, спросил, любит ли Бакуго шоколад, и, если да, то он сейчас сбегает в столовую и купит ему несколько плиток. Кацуки уставился на него ошалело, правый глаз задёргался, внутри всё закипало то ли от неловкости ситуации, то ли от раздражения — кем этот идиот себя возомнил? Думает, сейчас он подлижется, ослепит всех своей отвратительной улыбкой, и ему все в ноги кланяться да в жопу целовать будут? Да ни за что! Однако чёртовы одноклассники, видимо, ведутся — возбуждённо обсуждают, какой, мол, Киришима крутой, заботливый, добрый и внимательный по отношению ко всем, мир только благодаря таким людям и держится, а Кацуки клянётся, что сдохнет Киришима мучительно, ни одного волоска не останется, если он ещё хоть раз обойдётся так с ним, Бакуго Кацуки. Бакуго знал Киришиму три недели. Киришима, видимо, имел вагон и маленькую тележку оптимизма, позитива и примерно столько же связей в больнице, ибо все угрозы Кацуки смело игнорировал, так же ярко сиял, улыбался, пытался идти на контакт и иногда напрыгивал со спины, закидывал руку на плечо Кацуки и пихал его в бок, посмеиваясь. Кацуки рычал, фырчал, проклинал, пытался сбросить надоедливого Киришиму, подорвать, ударить, а тот будто считал это дружеской потасовкой, смеялся звонко и искренне и раз за разом в абсолютно любой ситуации вставал на сторону Бакуго, защищал (хотя в этом, конечно же, не было никакой необходимости, ведь Бакуго со всем может справиться сам и не нуждается в помощи такого отребья, как этот дерьмоволосый), без колебаний мчался на выручку и закрывал собой. Бакуго знал Киришиму месяц. Кацуки пытался смириться с тем, что отделаться от Киришимы не выходило, что тот твердил своё «Да брось, Бакуго, это же круто, когда тебе есть на кого положиться, даже такому крутому и самодостаточному парню, как ты, нужен друг» практически каждый день и что без его лишающих личного пространства напрыгиваний уже непривычно, хотя, как он сам себя пытался убедить, намного лучше и комфортнее, и он, Бакуго Кацуки, не нуждался в друзьях, в тактильном контакте, а тем более в Киришиме, и его жизнь была бы куда спокойнее без этого дерьмоволосого идиота. Бакуго знал Киришиму полтора месяца. Киришима бесил Бакуго чуть меньше, чем остальные. Кацуки уже не пытался убить его за каждое прикосновение, лишь тяжело вздыхал и хмурился — бесполезно же, всё равно не понимает, да и он оказался полезнее, чем Кацуки предполагал ранее. Киришима постоянно ходил за ним хвостом, поняв, видимо, что Кацуки смирился, улыбался ещё шире — как бы лицо не треснуло, неловко шутил и делился с Бакуго своими любимыми шоколадками. Бакуго знал Киришиму два месяца. Киришима бесил Бакуго значительно меньше, чем остальные. Сердце каждый раз пропускало удар, когда он наскакивал со спины, когда его глаза радостно загорались при виде Кацуки (может, стоит обратиться к кардиологу?). Чувство непривычное, противное и немного пугающее, похожее на одержимость — день без улыбки Киришимы, его прикосновений и шоколадок становился каким-то тусклым, будто именно этот чёртов Эйджиро Киришима являлся источником света и тепла в его жизни. Кацуки злился на себя и на Киришиму за это, отталкивал его (ибо нельзя ведь дать этому идиоту понять, что он добился своего — Бакуго Кацуки не нужны друзья, он самодостаточная личность), сходил с ума и чуть ли не волком выл из-за разрывающей изнутри необъяснимой тяги, желания то ли выдворить Киришиму из своей жизни, замкнуться, прикончить его, то ли подпустить его ближе, прижаться, сделать единственным, кому позволено обнимать его, Бакуго Кацуки, знать все его стороны, находиться рядом до конца их дней. Безумие. Кацуки и сам не мог понять, что он чувствует, а принять и выразить это было ещё тяжелее. Киришима смотрел на задумчивого, нервного Бакуго обеспокоенно, спрашивал, высыпается ли он вообще, а может заболел, или что-то случилось, и как он, Киришима, может помочь. Бакуго не высыпался — думал, анализировал, пытался понять, что он, чёрт возьми, чувствует, как, почему и что с этим делать. Раздражает. Разве он, Бакуго Кацуки, сильный и независимый, имеет право на слабость? Киришима сказал, что имеет, и крепко обнял. Бакуго даже спустя несколько дней не смог решить, как нужно было среагировать — он просто стоял как парализованный (хотя хотелось лужицей расплыться, но Кацуки ни за что не признается в этом даже самому себе). Почему-то приятно — Киришима тёплый и сильный, он кажется (Кацуки пытался убедить себя в том, что только кажется, но выходит какого-то чёрта не так хорошо, как раньше) надёжным, верным и заботливым, ему хочется улыбаться в ответ, хочется смеяться вместе с ним, поддаться наконец… И подорвать, пока он спит, за то, что вызвал у Бакуго такие мысли. Внутреннее противостояние, максимально противоречивые чувства. Омерзительно, противно от самого себя. Бакуго знал Киришиму три месяца. Киришима практически не бесил Бакуго. Его улыбка больше не казалась такой противной, не хотелось убивать его за каждое прикосновение, и неужели Кацуки чувствовал себя счастливым, когда Киришима успокаивал его объятиями, угощал шоколадкой и каждый раз приходил на помощь? На душе так спокойно от осознания того, что нет необходимости взваливать всё на себя, ведь Киришима рядом, Киришима прикроет, поддержит, без колебаний пройдёт бок о бок с Кацуки огонь, воду и медные трубы. Кацуки, выдохнув, назвал его своим другом. Киришима чуть ли не пищал, как маленький ребёнок, от радости, и за поднятый шум (и почему-то вспыхнувшие щёки Бакуго) его наверное можно было бы как минимум ударить, а будь на его месте кто-то другой — и вовсе взорвать к чертям, вот только делать этого совсем не хотелось. Бакуго знал Киришиму три с половиной месяца. Киришима был единственным, за кого Бакуго переживал. Страх за друга окутывал с головой, сдавливал горло, в голове вертелись самые ужасающие сюжеты (о которых Бакуго конечно же никому не расскажет, ибо кто он такой, чтобы трястись как маленький котёнок), когда Киришима уходил на очередную миссию — зная его, он ведь наверняка поставит на кон всё, в том числе и свою жизнь, лишь бы спасти невинных людей. Кто будет покупать Кацуки шоколадки и помогать ему, если этот идиот погибнет? Однако Киришима возвращался живым и здоровым, часто ещё и с какими-то сладостями, чтобы отметить успешное выполнение миссии, а у Кацуки будто камень с плеч сваливался, на душе снова становилось так легко и спокойно, так ещё и непонятная гордость за друга пробирала — справился, надо же, и снова без жертв, пострадавших… Но вслух Кацуки этого конечно же не говорил — отворачивался, чтобы Киришима не замечал, как его улыбку, смущённо краснея, невольно зеркалят. Бакуго знал Киришиму четыре месяца. Кацуки впервые увидел Киришиму в гневе, когда по вине злодеев он, Кацуки, чуть не пострадал. От улыбки не осталось и следа — словно совершенно другой человек, готовый рвать и метать без сочувствия и сожаления, и Кацуки, честно, был искренне рад, что это не он являлся врагом Киришимы. От одного его вида тело покрывалось мурашками. Он выкладывался на полную, он рвался в бой рьяно и отчаянно, будто чуть не лишился самого дорогого и теперь просто обязан защищать усерднее и мстить безжалостнее, а после сражения обнял крепче обычного, словно думал, что может потерять Бакуго навсегда, если отпустит, и Бакуго показалось, что в его глазах, обычно таких весёлых и добрых, застыли слёзы. Непривычно и немного трясло. Кацуки впервые попросил его не брать на себя слишком много, сказал, что он не виноват, что всё хорошо и это его, Эйджиро, заслуга, впервые погладил его по спине, по волосам — как оказалось, мягким и приятным на ощупь. Хотелось застыть так на несколько столетий… И от тихих всхлипов Эйджиро почему-то болезненно сжималось сердце, а он, идиот, всё шептал дрожащим голосом извинения и клялся, что больше не позволит никому навредить Кацуки. Кацуки знал Эйджиро четыре с половиной месяца. Эйджиро был единственным, кто совершенно не бесил Кацуки. Бакуго уставал притворяться сильным и независимым, выгорал от собственной агрессии, одиночества, замкнутости, и знал об этом только Киришима. Знал, потому что иногда Бакуго сам бессильно падал на него и молча лежал на нём долго-долго, а Киришима и без слов понимал, что нужно принести ему травяной чай и шоколад, включить какой-нибудь фильм и лежать в обнимку, гладить, убедить, что проявление чувств для всех является нормой, и в этом нет ничего страшного и постыдного. Кацуки чувствовал себя защищённым и нужным. Кацуки искренне радовался, что может не прятать свои эмоции, может быть собой, а Эйджиро так и сиял в ответ на его улыбку. Эйджиро можно всё, с Эйджиро можно всё. Эйджиро называл его по имени нежно и ласково, от этого бабочки в животе радостно трепетали, щёки покрывались лёгким румянцем, а Киришима прямо-таки светился, и его света, его почти осязаемого тепла хватало на них двоих. Эйджиро был единственным, кого Кацуки по-настоящему любил. Эйджиро был единственным, кто смог понять, принять и полюбить Кацуки таким, какой он есть, даже не предпринимая попыток изменить его, его характер и взгляды на мир.