красивое

«Намджун странный». «И что он в нём нашёл?» «Может, это по приколу?» «Да у него просто комплекс спасателя». «Намджун же нормальный парень, как ему не стрёмно ходить рядом с этим…» Люди говорят довольно громко, особо не пытаясь скрываться, и смотрят тоже не скрываясь, открыто враждебно. И, казалось бы, какое им дело до того, кто с кем водится? Но дело им от чего-то есть, а вот совести — ни на грамм, и приходится все эти жестокие шепотки выслушивать. Если честно, то где-то в глубине души, да и не так, чтобы особо глубоко, он с пересудами этими согласен полностью. Намджун же и правда — совершенно нормальный парень, весь ладненький и модный, умный и интересный, симпатичный до неприличия, высочущий и ласковый… Да с ним кто угодно водиться захочет, ещё и упрашивать будут готовы — тут без вариантов. А он чего-то, дурак дурацкий, выбрал себе самое не пойми что, и носится с ним, как с сокровищем. И правда, что ли, жалеет? С него сталось бы, с добряка эдакого, почти святого. И спросить бы, да не у кого. И, если честно, совершенно не хочется слышать ответ, совсем-совсем. Раз уж повезло раз в жизни, нужно за это держаться, пока поганой метлой не погонят. Мин Юнги без малого двадцать четыре года, и он умеет общаться с людьми примерно никак. Только с Намджуном, который терпеливый, как монах, и как-то умеет всё удивительно правильно про Юнги понимать. Разговорчики за спиной ужасно донимают, и Юнги даже становится Намджуна жаль: ну правда, зачем ему всё это? Он, Намджун — золотко и душа компании — шумный и смешливый, нелепый, правда, как сенбернар, но весёлый и шутит отлично. И песни сочиняет, и в искусстве разбирается, и какую хочешь книжку понять может, и рассказать так, что всё становится очевидно и осмысленно. С Намджуном все хотят хотя бы дружить, а лучше больше — и мальчики, и девочки, всяких там возрастов. А Юнги что? Юнги как рыбёха варёная — не вкусный и бесполезный, никакого от него проку, честное слово. Юнги на себя сердится и всё больше грустит, е ж е с е к у н д н о ожидая того, что Намджуну вот-вот надоест, и придётся снова остаться одному, во всём мире совершенно одному. Не так, чтобы это было непривычно и не знакомо, но как-то ужасно тоскливо даже от мыслей о том, что всё вот-вот вернётся на круги своя. В болотной тине очень тоскливо. Намджун для него постоянно очень старается: и молчит часами, хотя вовсе на это не заточен, и объясняет терпеливо — от смыслов поступков людей до смыслов фильмов, и в обиду не даёт, и постоянно хвалит так, как ни одной матери не снилось. Поэтому Юнги, разобрав очередное щипучее «и зачем Намджуну эта моль скучная?» решительно хмурит тонкие брови и р е ш а е т с я. — Ты чего-то очень напряжённый, — гудит Намджун, обнимая крошечного Юнги, только и умеющего, что прятаться у него на груди. — М. — Что-то случилось? С интуицией у Намджуна всё отлично, на сто из десяти, и иногда это напрягает, но сейчас Юнги слишком занят тем, чтобы не сдаться и не передумать. Для начала приходится сделать глубокий вдох, сосредоточиться, и начать ворочать языком, собирать непослушные звуки в понятные слова. Дурацкие слова, зачем их только выдумали такое множество? Как в них разобраться, не запутаться, не выбрать неподходящее… Всё это слишком сложно, но Намджун стоит и не таких мучений. — Я хочу, — кое-как формулирует Юнги, выдыхая это в мятую тёплую ткань намджуновой толстовки, жёлтой, как цыплёнок. Намджун ждёт немного, но продолжения не следует никакого, поэтому он очень осторожно помогает: — Чего именно? Я сделаю что угодно, но хотелось бы понять, в какую сторону двигаться. Намджун всегда очень много слов использует, и Юнги, на удивление, понимает их все, никогда не путается и даже любит их слушать. Всё в порядке у него со словами, просто свои никак не подобрать вечно. Юнги как собака. — М. — Трудно сформулировать? — Угу. — Тогда не торопись, Селёдка. Я подожду. Вот ещё это. Намджун называет Юнги Селёдкой, только это не обидно, а так хорошо-хорошо, что всякий раз тянет улыбаться. Что-то есть в этом странном слове такое, что Юнги чувствует себя… хорошеньким. Хорошеньким и нужным. Намджун ждёт спокойно, не давит и не торопит, только устраивает удобно у себя на коленях, складывает большие мягкие ручища на узкой спине и даже утыкается взглядом в свой телефон. Ему всегда есть дело до других людей, их мыслей и приключений, и Юнги, с трудом фокусирующемуся на чём-то, кроме самого Намджуна, это кажется странным и запредельно непонятным. Но это же Намджун, ему-то виднее, как правильно. — Я, — наконец, Юнги решает перестать мучиться со словами и сказать, как есть, ведь Намджун всё равно поймёт. — Я хочу подружиться. Намджун никогда не переспрашивает, только уточняет. — С кем? Вот это, конечно, самое сложное. Потому что, если по правде, то ни с кем и никогда, Юнги вообще никто не нужен и никто не интересен, но выбор сделан и не сбегать же теперь. — С… С Чимином. Юнги, конечно, всех друзей Намджуна знает. Во-первых, тот постоянно о них рассказывает, а во-вторых иногда даже упрашивает Юнги сходить с ним на какую-нибудь тусовку, из тех, что потише и поспокойнее. Лучше бы он вовсе не ходил, честное слово. Тогда, по крайней мере, никто не знал бы о его существовании, а значит, не о чем было бы шептаться. — Вот как? Это очень мило, он хороший парень и хороший друг. Но он же очень шумный, Селёдка. Очень шумный и очень беспокойный, у него шило в заднице и голова полна фейерверков. Он тебе нравится, да? — Они все про тебя говорят, что ты странный, — тихо говорит Юнги жёлтой как цыпленок толстовке, и расстроенно кривится. — Они говорят про тебя плохие вещи из-за меня. — Кто? — Все. Я слышу постоянно. Если бы про меня говорили, мне было бы плевать, но они про тебя, что ты странный. Что ты связался с этой вот хренью, — Юнги кое-как поднимает руку и легонько шлёпает себя по затылку. — Говорят, что из жалости. — Юнги. — Я знаю. Я всё знаю, — шепелявит рыбёха, отчаянно пытающаяся превратиться в человека. — Но я не хочу, чтобы про тебя так говорили. — Ты… меня защищаешь? И столько нежности в гулком мягком голосе звучит, огромной всемогущей нежности, что Юнги невольно кривит рот в неумелой улыбке. — Поэтому, я хочу подружиться. Чтобы выглядело так, словно я нормальный. — Ты нормальный, Юнги, ну что такое. — Ты сердишься. — Сержусь. На всех этих придурков, которые суют свои поганые носы не в своё дело. Тебе вовсе не нужно насиловать себя и заставлять… — Я хочу с ним подружиться, — твёрдо говорит храбрый Юнги, который, вообще-то, Намджуна старше, но никогда не ведёт себя, как хён. — Я бы и с Тэхёном хотел, но я его боюсь. — Он хороший, нашёл, кого бояться. — Я знаю, ведь ты с ним больше всех дружишь. Но я всё равно его боюсь, потому что он непонятный. — Ладно, хорошо, Селёдка. Чимин, так Чимин, я только рад буду. — Правда? Конечно, правда, ещё какая. Конечно, Намджун будет рад, если Юнги станет хоть немного нормальнее. Хоть и говорит всегда, что всё в порядке, но он же не слепой, всё понимает про Юнги. А с нормальными — куда проще. Намджун вдруг откладывает телефон, отлепляет Юнги от себя, кладёт мягкие ладони на его щёки, и осторожно заглядывает в глаза. — Прекрати, пожалуйста, думать всякие глупости. Я люблю тебя таким, какой ты есть. И буду любить другим, если ты сам захочешь поменяться. И рад я буду только тому, что у тебя появится настоящий друг, с которым ты сможешь… — У меня уже есть. Ты — мой лучший друг, Джуни, и мне не нужен другой. Но я решил и собираюсь попробовать. Как думаешь, он захочет со мной дружить? — Чим-Чим? О, конечно! Он очень добрый, и общительный, и ты ему нравишься. Ты всем нравишься, просто я не разрешаю им тебя донимать. И… — И ещё, — хочется закрыть глаза и поцеловать эти тёплые ладони, что лежат на щеках, но маленькая рыбка упорна и тверда в своём намеренье, поэтому не даёт себе отвлечься. — С Хосоком. — Ты выбрал двух самых шумных и неугомонных, — улыбается Намджун. — Решил не мелочиться? Но, знаешь что? Хосок — лучший выбор. Он только с виду бестолковый и хи-хи-хи да ха-ха-ха. На самом деле, он очень внимательный, очень заботливый и просто отлично умеет понимать людей. И рыб тоже. С ним у тебя точно всё получится. Но, если ты решил начинать с Чимина, то начнём с него. Уговор, кажется, заключён, но теперь Юнги вспышкой ужасно сильно расстраивается, и его белоснежная кожа алеет на щеках. — Только я совершенно не умею дружить. Понятия не имею, как это делается. Когда люди рядом с Юнги смеются, он тут же напрягается и очень хочет спрятаться куда подальше, но когда смеётся Намджун, то в груди поднимается какая-то глупая маленькая гордость. Гордость тем, что Намджун — самый лучший в мире — действительно происходит с ним, не грустит, не мается. — Я тебе помогу, ты же не думал, что я тебя оставлю? Это совсем не сложно, Селёдка, правда. Может быть только в самом начале, но я буду с тобой. Юнги не спорит, хотя у него много мыслей на этот счёт, но он не спорит, только твёрдо кивает, когда ловит пальцами-плавниками тонкую от постоянного осветления прядь на чёлке. — И вот это. Надо выглядеть нормально. — О, нет. Нет-нет, ни за что. Мне так ужасно нравятся эти твои волосы, Юнги, они очень красивые. Такой мятный цвет потрясающий, давай, пожалуйста, не будем менять его? Юнги вовсе не уверен, что это сухое лёгонькое гнездо действительно красивое, но если Намджуну нравится, то пусть будет, конечно. — Разве что, — Намджун мягко вытягивает соседнюю прядь пальцами, — совсем немножечко, на сантиметр подстричь… Но чтобы всё равно за уши можно было заправить. Красивые, трогательные ушки. — Я ничерта за этой чёлкой не вижу. И не хочу особо, но, наверное, людям надо видеть моё дурацкое лицо, если уж я хочу с ними дружить. — Оно не «дурацкое», а самое хорошенькое во вселенной. И не спорь. И даже мысленно не спорь, ясно? А если чёлка мешает, я куплю тебе резинку, и можно будет делать смешной хвост на макушке. — Я и без того нелепый. — Это очень модно сейчас, — весомо говорит Намджун, и Юнги сдаётся, потому что в моде он понимает ещё меньше, чем в словах. Первый официальный выход в люди даётся очень тяжело. Хорошо ещё, что все собравшиеся (четыре человека за раз для Юнги слишком много, но делать нечего) знают о том, кто такой Юнги есть, а значит, можно робко держать Намджуна за руку и быть настолько близко, насколько позволяют рамки приличия. У Намджуна есть крохотная студия на пыльной окраине города, в этой студии, помимо скромного музыкального оборудования, есть продавленный диван и несколько разномастных кресел, явно предназначенных для тусовок. В студии этой Намджун сочиняет свои песни (Юнги нежно любит каждую, но наверняка понимает их совсем не так, как все остальные люди), и Хосок сочиняет тоже, а Тэхён поёт, и, вообще-то, у них в планах стать великими и очень популярными однажды. Юнги делает глубокий вдох перед тем, как войти в неярко освещённое помещение, и с трудом подавляет в себе желание забраться в самый тёмный угол, спрятаться от любопытных весёлых взглядов. — Парни, хён пришёл! — громко объявляет Чон Чонгук, который не поёт и не сочиняет, зато танцует на пару с Чимином, и ещё — встречается с Хосоком, уже целую прорву времени. Он ещё почти малой, и Юнги знает про него меньше всех, и сейчас воспринимает его, как постороннего. Это порядком напрягает. — О, он не один! Вот это повороты, какие гости. — Пожалуйста, немного спокойнее, — просит Намджун, и Юнги благодарно сжимает его руку в своей. Наверное, Намджун что-то такое своим друзьям сказал, потому что Чимин сияет так, словно ему выдали самое ответственное и самое приятное задание за всю его недлинную, но очень насыщенную жизнь. — Привет, хён. — Я Юнги. — Я знаю, — Чимин улыбается, и от этого его глаза превращаются в две весёлые щёлочки, и Юнги это нравится, если уж честно. — В смысле, не «хён», просто Юнги. — Неформальность, это очень хорошо, — решает Чимин, бросает на Намджуна короткий вопросительный взгляд, и делает широкий приглашающий жест рукой. — На диване удобнее всего, так что проходи. На диване, закинув ногу на ногу, в о с с е д а е т (иначе и не скажешь) Тэхён, и он такой красивый, что Юнги становится не по себе. От этих красивых вообще не знаешь, чего ждать. И садиться с ним рядом как-то совсем не хочется. Чимин словно понимает это, и смотрит на Тэхёна со смешным, ненастоящим укором: — Зай, ну уступи ты место. Ты тут каждый день рассиживаешь, а у нас гости. — И что, мне жопу мять о твёрдое кресло? — Ничего, я потом поглажу и поцелую. Или ты хочешь, чтобы хён… В смысле, просто Юнги там сидел? Как-то это не вежливо. Юнги чувствует, как у него горят уши. — Они всегда такие, — басит Намджун и усмехается. — Привыкай, этот спектакль не заканчивается никогда. — И поздоровайся, наконец, зай! Ну что ты ведёшь себя, как последняя стерва? Всё это выглядит довольно скверно, Юнги кажется, что он красивенькому совсем не нравится, но тот вдруг расплывается в дурашливой улыбке и встаёт так легко, словно понятие гравитации ему вовсе не знакомо. — Привет, просто Юнги! Отдаю тебе лучшее место во вселенной, наслаждайся. Хочется насладиться и в правду, только не местом, а одиночеством и тишиной, но Юнги, на макушке которого красуется нелепый хвостик, мысленно даёт себе пинка и забирается на диван с ногами, у самого подлокотника. — Извини, — бурчит он, но Тэхён и не думает расстраиваться, кажется. Со словами у него так себе, и когда люди говорят их просто так, да ещё и не по прямому назначению используют, Юнги делается не по себе. Но Намджун устраивается рядом, приобнимает за плечи, и становится спокойнее. На самом деле, не прятаться — довольно захватывающе. Чимин не собирается отступаться от выполнения своей задачи, поэтому опять широко и ярко улыбается (и как все кругом не слепнут?). — И что пьёт Первая Леди? — интересуется он, открывая явно видавший виды холодильник, плотно залепленный разномастными стикерами со всех сторон. — А ещё говоришь, что я долбоёб. — Я не говорил такого, зай. — Что? — спрашивает Юнги и хмурится, потому что не понимает ровным счётом ничего. — Что? — переспрашивает Намджун и смотрит на Чимина с намёком на строгость. — Оба долбоёбы, — не по уставу резюмирует Чонгук, и в душе Юнги с ним согласен. — Ну а что? Намджун у нас лидер, а значит, типа президент. Ты — его парень, типа почти жена, а значит, Первая Леди этого государства. Дружить оказывается не просто сложно, а очень сложно. Нет, Юнги понимает шутки, но только от Намджуна. Нет, он не обижается на это сравнение, просто понять не может, что Чимин в него вкладывает, и от этого чувствует себя очень неуютно. На помощь приходит Намджун. — Юнги особо не пьёт, но если у нас осталось тайское пиво, то оно подойдёт. — Последняя бутылка как раз. Бутылка холодная и пахнет приятно, Юнги подносит горлышко к носу и коротко облизывает губы. И задумывается, подразумевает ли дружба обязательное наличие алкоголя. Спросить бы у Намджуна, но он же тут изображает нормального, а значит, придётся справляться самому, хотя бы пока. — Кстати, — говорит Тэхён, когда все немного успокаиваются, и голос у него тоже низкий и глубокий, но не как у Намджуна, иначе. Юнги нравится, хоть и всё равно пугает. — Малой с Чимом придумали классную связку на припев NO, так что тебе придётся постараться, чтобы это повторить и ничего не сломать. Намджун смеётся, и Юнги делается хорошо. Он особо не вслушивается в разговоры о танцах и рэп-партиях, просто замедляется и притихает, так, как ему привычно. Пиво и правда вкусное и совсем лёгкое, бутылка в руках успокаивает, не даёт слишком сильно смущаться. Хочется курить, но спросить разрешения не хватает смелости, и приходится терпеть. Впрочем, Намджун вскоре сам тянется куда-то в сторону и ставит Юнги на коленку весьма замызганную пепельницу. — Кто-то курит? — Я, иногда, — Тэхён сидит на полу, у того самого жёсткого кресла, в котором устроился Чимин, и сейчас выглядит куда проще и понятнее, чем раньше. — Но мне надо для этого хорошо выпить. — Или рассердиться на меня, — Чимин смеётся, и Юнги только теперь понимает, догадывается, что они вместе. Он даже смотрит на Намджуна, и тот кивает утвердительно. — Хотя, как можно сердиться на такого замечательного парня, как я? Не понимаю совершенно. Ох, Юнги, этих длинных умом не понять, да? Юнги кивает на всякий случай, хотя, если честно, Чимин прав: Тэхён не понятный совсем, да и Намджуна он чувствует и осознаёт далеко не умом. — Я — нормальный, — сам за себя вступается Чонгук, который тоже скорее длинный, чем нет. — И понятный. — Ты уникум, золотце. Ребята о чём-то разговаривают, смеются и постоянно препираются, и Юнги просто за ними наблюдает, размышляя о всяком. Какие силы их — с виду таких разных — держат вместе? Они все между собой дружат? Они понимают друг друга так же хорошо, как Намджун понимает Юнги? Что они о нём думают? Не считают ли и они тоже, что Намджун — дурак, связавшийся с чёрт те кем? Его особо никто не дёргает (Намджун точно что-то такое им сказал), только Чимин то и дело говорит что-то странное и смешное, стараясь не забывать о госте. Но постепенно напряжение спадает до терпимого, Юнги медленно курит, и даже почти не напрягается, когда Намджун, коротко поцеловав в висок, встаёт, чтобы поковыряться в компе и поставить недавно законченную демку новой песни. А потом дверь открывается, и все оборачиваются на вошедшего. По рассказам Намджуна, Хосок вообще никогда не молчит и никогда не перестаёт улыбаться, всё время мельтешит и устраивает клоунаду, но сейчас он выглядит подавленным и даже грустным. — Что стряслось?! — Чонгук даже подскакивает со своего места и обеспокоенно смотрит, но Хосок только поднимает перед собой какую-то книжицу, и молча идёт к дивану. — А, ну тогда ладно. Много ещё? — Три тома. И этот. Хосок садится на диван, подобрав под себя ноги, и открывает свою книжку, явно не собираясь отвлекаться. — Привет, Юнги, — буднично говорит он, так, словно они видятся каждый день и очень хорошо друг друга знают. — Привет. — Дашь сигарету? — Ты куришь? — Не особо, но сейчас мне надо. Гуки, можно, пожалуйста? Одну, честно. — Совсем грустно тебе? — Я даже поплакал немного. — Тогда, можно. Хосок берёт сигарету из протянутой пачки и робко переворачивает страницу. Юнги чувствует себя неловко, хоть остальные и возвращаются к разговорам, словно ничего странного не происходит. — «Атака Титанов». — Что? — Манга, — поясняет Хосок и шмыгает носом. — Решил вот почитать, а тут такой ужас, честное слово. Я даже хотел бросить, но так интересно, чем всё закончится, что не оторваться. Я сегодня спал часа три всего, и на парах читал тоже. Юнги скашивает взгляд на разворот манги и вдруг улыбается. С облегчением улыбается, потому что Хосок, кажется, тоже странный, просто не в ту сторону, что Юнги. Но плакать над мангой, это вполне вписывается в его картину мира. — А она о чём? — О том, как люди борются с ужасными гигантскими хреновинами, которые их жрут, почём зря. Они даже выстроили три огромных стены вокруг своих городов, чтобы оставаться в безопасности, но… ох, в общем, им всё равно пиздец. — Прямо жрут? — Ага, как чипсы. — Отвратительно. — И не говори, просто ужас. Там, кстати, есть один чувак, капрал армии, он катастрофически крутой и очень молчаливый. Если тебе волосы покрасить в чёрный, то будешь просто один в один. — Я не очень крутой, — признаётся Юнги, но невольно разглядывает страницу в поисках «себя». — Ты просто об этом не знаешь, что крутой, — решает Хосок и принимается листать, чтобы найти нужную картинку. — Вот, смотри, это же ты. Леви Аккерман его зовут. Юнги смотрит, даже томик в руки берёт, хотя обычно к чужим вещам не прикасается, и приходит к выводу, что вполне похож. — А это кто? — спрашивает он и указывает пальцем на другого персонажа. Этот вопрос Хосока вдруг очень воодушевляет. — О, а это самый главный начальник спецотряда, Эрвин Смит. Они с Леви очень близки и вечно друг за друга горой. Эрвин невероятно крут. И, кстати, похож на Намджуни. Ну, только старше и суровей, но какие его годы. Юнги сам не замечает, что улыбается, чёрт его знает, чему именно. Но слушает с интересом, как Хосок рассказывает о сюжете, перескакивая с мысли на мысль и всё время извиняется за спойлеры. — Ничего, я потом аниме посмотрю, — утешает его Юнги. — И я люблю знать конец, чтобы не очень сильно переживать. — Эрвин этот помрёт, кстати. — Ну, так это потому, что он не Намджун, — Юнги пожимает плечами и только сейчас замечает, что пива в бутылке совсем не осталось. — И то верно. Прикинь, никому не интересно! Все эти черти отмахиваются и говорят, что не увлекаются детскими глупостями. Фигасе «детские»! Да эта история похлеще вообще чего хочешь! — Эй, Хоби-хён! Так не честно! Чимин прерывает разговор и строит самую недовольную гримасу из всех, что Юнги мог бы представить. — Это я хотел… я должен был… а ты! Со своими комиксами тут! — Это манга. — Да хоть хренанга! Ты что, бессовестный? У тебя тут малой чахнет во цвете лет, а я должен был с Юнги подружиться, вообще-то. — Чимин… — Намджун прикладывает ладонь ко лбу, но всё равно улыбается. — Что «Чимин»?! Я уже двадцать два года Чимин, и что? — Зай, уймись, не смущай человека, я тебя умоляю. Юнги, ты не мог бы, пожалуйста, уделить ему немного времени и внимания? А то он сейчас врубит режим «пусанский батя», и будет беда. — «Пусанский батя», это действительно опасно, Селёдка, — подтверждает Намджун, и, глянув Юнги в глаза, пожимает плечами, мол, вот такие они у меня, дружи в своё удовольствие. — Но… — Юнги растерянно хлопает глазами и позорно краснеет. — Но… что мне нужно делать? Я же просто… Прости, Чимин, я тебя обижать не хотел, просто интересно стало… — Вот! Съел?! Ему интересно! — Хосок, заметно повеселев, показывает Чимину язык под дружный шлёп ладоней о лбы. Чимин так отчаянно и трогательно пытается придумать, чем таким Юнги увлечь, что у последнего начинает кружиться голова. Но он не спорит и покорно отвечает на вопросы, хоть и коротко, едва слышно. В эту ночь Юнги засыпает сразу, как голова касается подушки, и не задаёт Намджуну ни одного вопроса из тех, что роятся в его ошалевшей голове. Через пару месяцев Юнги приходит к выводу, что Тэхён — не очень пугающий. Непонятный, это да. И всё ещё слишком красивый для человека, но страх перед ним пропадает. Приходит он и к выводу о том, что танцы — это красиво. И ещё, что песни, сочинённые Намджуном и Хосоком звучат намного красивее не в их исполнении, а голосом всё того же Тэхёна, красивым его лицу под стать. Что Чимин — и правда очень хороший и добрый, а Хосок — внимательный и вдумчивый, даже когда носится. Ещё через месяц он начинает понимать шутки Чонгука и почти перестаёт смущаться собственного смеха. И всё это — очень хорошо и замечательно, да только так и не становится понятным самое главное — дружат ли они с ним. Что такое «дружба» Юнги так и не осознаёт. Не осознаёт он и того, стал ли хоть немного более нормальным. Он всё так же много молчит и носит мешковатую одежду, улыбается криво, толком не выучившись делать это автоматически, только волосы перекрашивает в чёрный (Намджун чуть не плакал) и коротко остригает их на затылке. Наверное, это — такая нелепая дурацкая попытка чуть больше понравиться Хосоку, который всё ещё носится с историей про Титанов (Юнги теперь знает её во всех мельчайших подробностях, хотя к аниме так и не прикоснулся). Чимин, щуря глаза в широкой улыбке, называет его капралом (это куда лучше «Первой Леди») и, кривляясь, отдаёт честь по канону манги, при каждой встрече. Юнги приходит в убежище этих странных ребят почти часто, но так и не чувствует себя их частью. Просто запоминает всё, каждую мелочь: кто какой кофе пьёт и какой рамён любит, марки одежды, имена преподавателей и коллег, планы на будущее и адреса. К этим четверым он относится так внимательно и так бережно, словно на них держится мир. Мир и держится, по крайней мере, тот, в котором живёт Намджун, а значит, единственно важный мир. Юнги запоминает о каждом всё, даже вскользь, невзначай оброненные слова, и очень старается это использовать. Иногда он приходит в студию сам, если не получается поймать Намджуна по дороге, и приносит шесть стаканов кофе, вручает каждому и коротко улыбается в ответ на благодарности. Совершенно не знает, как реагировать на ответные угощения. Постепенно в любимом мессенджере появляется пять чатов, в каждом из которых состоит по пять человек. Чаты называются почти одинаково: «день рождения Тэхёна», «день рождения Чимина», и так далее, для каждого. Он даже набирается смелости и предполагает, что лучше подарить (и всегда попадает, потому что слушает внимательно). Только молчит всё время. Молчит, не зная, о чём разговаривать, чтобы было интересно. Намджун спрашивает о том, что Юнги думает о ребятах крайне редко, чтобы не смущать, не спугнуть, и, в отличие от самого Юнги, кажется, понимает всё очень хорошо. А ещё, Юнги иногда, в те редкие вечера, когда Намджуна нет рядом, или он очень чем-то своим творческим занят, смущаясь самого себя и даже на себя сердясь, пишет в увесистом потрёпанном блокноте. Часами пишет, постоянно вычёркивая, переписывая и меняя уже написанное. Война со словами проходит с переменным успехом, но Юнги утешает себя тем, что его каракуль никто никогда не увидит, а значит, он не опозорится. — Что ты делаешь, Селёдка? — ласково спрашивает Намджун, однажды обнаружив Юнги с блокнотом почти под утро. Он даже заглядывает через хрупкое плечо, обняв со спины, но тут же отворачивается, потому что Юнги вспыхивает весь, всем своим крохотным телом. — Ничего… ничего интересного, Джуни. Чего ты не спишь? — Проснулся, а тебя рядом нет, пошёл искать. — Извини. — Не покажешь? Юнги так волнуется, что чуть не стонет. Врать и отказывать Намджуну он не способен физически, но и показать духу не хватит. — Не волнуйся, — Намджун сдаётся и мягко целует в затылок. — Ничего страшного, не хочешь, не надо. Пусть останется твоим секретом. Юнги мучается ужасно. Краснеет, заламывает брови, сжимает тонкими пальцами-плавниками блокнот, дышит с трудом. — Там… — Юнги, не надо, правда. Ты же не думаешь, что я обижусь? — Там слова, — выпаливает Юнги так, словно готов умереть прямо в этот момент. — Ого… о…го. И… их много? Намджун, он как никто другой знает, как у Юнги со словами не клеится. И сейчас удивляется искренне и очень жарко. — Много. Но они убогие все. — Не верю. Ты не доказывай, но я не верю, — Намджун осторожно накрывает ладонью вжавшиеся в обложку пальцы и мягко тычется носом за ухо. — Я з н а ю точно, что они очень красивые. Они же твои. — Я с ними воюю. — И ты победил. — Хочешь почитать? — Хочу, конечно. — У меня почерк корявый и все буквы одинаковые. — Я так сильно-сильно тебя люблю, Юнги. Момент, в котором прохладные ломкие пальцы выскальзывают из-под его ладони, давая возможность взять блокнот, открыть блокнот и прочитать, Ким Намджун до конца своих дней будет считать самым трепетным и самым важным. Между ними всегда было нечто особенное, но так, как в этот миг, маленький неуверенный в себе Юнги ещё никогда ему не доверялся. — Хочешь, чтобы я при тебе посмотрел? Юнги хочет отмотать время назад и вовремя своё позорище спрятать, но это никак невозможно, поэтому он снова набирается храбрости и кивает. Намджун открывает блокнот прямо так, не выпуская из объятий, и заглядывает в него с суеверным трепетом. Читает молча, очень вдумчиво, и страницы перелистывает с такой осторожностью, словно они живые. Юнги очень хочется эту пакость захлопнуть и выбросить в окно, попросить не брать в голову, но… Но сердце у лопаток Юнги, большущее доброе сердце бьётся часто и гулко, и приходится молчать. — Только ты, — просит Юнги, когда Намджун дочитывает, наконец, — ничего не говори. — Скажу. — Джун, — Юнги шепелявит умоляюще, жмётся спиной. — Джун. — Можно мне это взять себе? — Конечно, только… Юнги охает, потому что Намджун его к себе разворачивает, и смотрит совсем не так, как всегда: не ласкуче, не нежно, а так серьёзно, что у Юнги мурашки. — Не спорь. — Не спорю. — Послушай. — Слушаю. — Я не буду оценивать, ладно? Я просто скажу вот что: Юнги, Мин Юнги, я не знаю, как ты это делаешь. Но это, — он приподнимает блокнот, — это именно то, что я искал. Что мне было нужно. Ни я, ни Хоби-хён, не умудрились сочинить т а к. — Джуни, я… — Цыц. Просто цыц, понял? Если ты не разрешишь мне использовать все твои слова в песнях, то я просто не вижу смысла бороться за карьеру. Юнги бледнеет и не соображает, как сделать вдох. Всё это для маленького и тихого него как-то слишком, с перебором. Но с Намджуном спорить никак нельзя, и он только дёргано кивает. — Не показывай им… — А как не показать? Юнги, это… это самые лучшие слова, я клянусь. Я уже бит в голове слышу, и… чёрт, я должен записать, это нельзя потерять… Потом Юнги долго-долго стоит в дверях спальни, пока Намджун нестройно напевает в диктофон телефона, и не знает, куда себя деть. Намджун всегда его хвалил, как малыша, но тут-то всё слишком очевидно… Им обоим одинаково очевидно, но диаметрально противоположное. Но Юнги решает терпеть. Если Намджуну нравится, пусть. Пусть делает, что хочет, в конце концов, если бы не он, Юнги бы вовсе не было. Юнги ставит на замызганный стол шесть стаканов кофе, привычно молчаливый, кивком здоровается с присутствующими, и просто садится на уже давно ставшее его место на диване, чтобы курить и смотреть, как Намджун, надевший на голову большие студийные наушники, колдует над ноутбуком. — Ты круто сочиняешь, — доверительно говорит Чимин, и Юнги вздрагивает. — Прямо вот очень круто. Хоби чуть с ума не сошёл, пока читал. — Он обещал мне дать маленькую партию, хотя я толком не умею читать, — сообщает Тэхён, и Юнги готов плакать от навалившихся эмоций и желания спрятаться. — Тогда я буду петь твою, — смеётся Чимин, которому вообще всё ни по чём, — мяу-мяу. Юнги даже не успевает хотя бы подумать о том, что нужно что-то ответить, потому что огромный и всегда добрый сенбернарище Намджун вдруг срывает с головы наушники и страдальчески стонет. — Не получается! Вот вертится на языке, но никак не получается, всё не то. В ритм не попасть никак, строчки рушатся… — Так в чём проблема? — интересуется Чонгук с набитым ртом (он всё время что-то ест, потому что всё ещё растёт, по его же утверждению). — Пусть Юнги зачитает. Ему-то виднее, как там надо. — Нет. — Да ну, ты что, нас стесняешься? — Чимин опять делает эти свои глаза-щёлки когда улыбается, просительно и ободряюще одновременно. — Мы же твои друзья. И, быть может, Чимин сказал это просто так, но огромный сложный мир вдруг схлопывается над головой рыбёхи, которая вдруг чувствует себя ч е л о в е к о м, а человек всесилен, если что. — Я шепелявый, — говорит Юнги, но сам не замечает, как встаёт с насиженного места, как зачарованный. — Это будет нашей фишкой. — Я не помню слова. — Вот блокнот. — Я не умею… — О, Юнги решил зачитать? — Хосок, как всегда, вваливается неожиданно и шумно, но тут же притихает под строгими взглядами и покорно садится на диван. Даже ручки на коленочках складывает. — Всё просто, — ласково говорит Намджун, целует в лоб, гладит по волосам. — Наденешь наушники, подойдёшь к микрофону и всё. Просто читай, никаких особых умений не надо. И Юнги читает. Так, словно рядом никого нет, даже Намджуна. И заставляет себя не думать о том, как звучит и выглядит со стороны. Собственные слова утягивают, как тина на дно, а на дне рыбе (хоть и бывшей) всегда спокойно. — Тут, — тихо говорит он, не глядя ни на кого, и сам себя не слышит. — Бит надо немного иначе. Вот так. И отстукивает пальцами по стойке. Намджун тут же подрывается, чуть не сшибает кресло с Чимином внутри, торопится, клацает по клавишам, и смотрит на Юнги собранно и вопросительно — так? — Так. — У нас, — резюмирует Хосок, — получается, три репера? — И два вокалиста, — требует Чимин. — Три, — решает малой и гордо вздёргивает нос. — Три на три. И три танцора. А нас всего шесть. Я уже чувствую, какие мы крутые. Когда Юнги снимает наушники, то просто идёт к своему дивану на неверных ногах, садится и прикуривает так жадно, словно только что чуть не умер. Намджун хочет что-то сказать, но не успевает, потому что самое главное и уместное говорит Чимин, словно подучил его кто: — Мать вашу, какие у меня крутые друзья. Сплошной талант. Нет, Талантище. Юнги краснеет, но это ничего. Л ю д я м, только что появившимся на свет, и не такое можно. А завязавшуюся было неловкую паузу на корню пресекает Хосок громогласным «ну это повод устроить вечеринку!». А маленький молчаливый Юнги больше себя не боится. И больше не слушает глупых шепотков за спиной, которых будет становиться всё больше и больше, потому что такова цена славы. Потому что у него есть друзья. Настоящие друзья. И Намджун, который всегда-всегда будет рядом, даже после смерти. OWARI