Gunshot

      Шесть чёртовых букв, которые разъедают буквально всё, заставляя сжимать в руках всё, до чего дотянешься, кричать во всю, чтобы связки просто разорвались в клочья и ты не смог говорить. Не произносить вообще ничего, не встречаться никогда с людьми, чтобы не стать пленником этих шести букв. Любовь. Дазай ухмыляется и ударяется затылком об бетонную стену, потирая бинты на горле. Больно. Голос завтра будет хрипеть, но это неважно. Просто он устал. Он — рыбёшка. Любовь — вода. Не долей хотя бы немного воды, рыбка умрёт. Достоевский не выглядит как тот, с кем хочется остаться, кто будет любить вечно, кто вместо аквариума купит океан, лишь бы его питомице было хорошо. У него вместо сердца уже не просто лёд, там камень, что холоднее льда. Камень, об который проще разбиться, чем разбить. Возможно, Дазай эгоист. Но он нуждается в грёбаной любви. Он без неё себя не любит, не понимает себя, избавиться от себя готов. Он отдаёт себя Фёдору без остатка, отдаёт весь свой воздух, отдаёт всю любовь, соскребая её ножиком со стенки. Но в ответ он не получает и половину, поэтому задыхается. Завтра Осаму соврёт холодным глазам, что голос хриплый от простуды, что это скоро пройдёт. Но он знает, что это «скоро» уже давно синоним «навсегда».       Это уже похоже на бесконечную войну. Войну, о которой никто не знает, но она есть. Место битвы — всё, где они находятся вместе. Оружие — слова. И этому не видно конца. Казалось, что перемирие вот-вот наступит, надо лишь отпустить. Но они не могут, потому что ничего сами не понимают. Ранят друг друга, ни разу не промахиваясь. Хотя нет. Дазай промахивается. Иногда. А Достоевский — нет. Кидает слова, которые пулями пронизывают тело, задевая все жизненно важные органы, заставляя харкать кровью. Но Осаму не сдастся. Он не даст просто так себя убить. Понимает, что глупо, но продолжает терпеть. Каждое слово, что не о нём, что совсем его не касается, как бы это не было иронично, болезненно попадает в мозг и сердце, вытекая наружу слезами. Закрывает рот рукой, чтобы не закричать во весь голос при Фёдоре, чтобы не выдать себя. Ему плевать на то, что говорит Достоевский, пока это не касается его. Ему плевать, и он крепче прижимает руку к челюстям. Он не слабый, он сильный. Не даст себе выплеснуть всё на поле боя. И это больно. Адски больно.       Выходя из дома Осаму сразу же идёт к Куникиде. Тот не оценит того, что произошло, скажет, что надо бросать это всё и бежать. Бежать так далеко, чтобы Достоевский о нём ничего и никогда. Но Дазай не может. И это глупо. Фёдор ведь ранит. Ранит своим равнодушием, ранит своей не заинтересованностью. Осаму чувствует себя как будто в пустоши. Он в пустоши, а рядом ни одного водоёма со спасительной влагой, с любовью. Обезвоживание мутной плёнкой давно накрыла коньячно-шоколадные глаза, а сейчас Доппо пытается её смыть. А Дазай ему хочет помочь, но делает лишь хуже. Давно понимает, что Фёдор скрывает себя, всё, что он говорит о Осаму — не то, не правильные цвета, они какие-то грязные. Дазай у себя в голове каждый раз просит освободить его от цепей на шее и запястьях, за которые Достоевский его держит, хотя знает что ничего такого нет. Он может уйти, когда захочет. Но он просто не может, он в капкане. Глупая рыба попала в сеть, а выбраться не может. Капкан на ноге бродячего пса при каждой попытке освободиться только сильнее впивается в ногу, заставляя скулить. Надо просто выбросить Фёдора из своей жизни, но на шее петля. И на чужой бледной шее — тоже. Скинь его — и умрёшь. Оставь в живых и со временем из-за всех движений петля сама затянется, утащив обоих.       Дазай что-то говорит Достоевскому, но тот не слышит. Зовёт ещё раз, но в ответ ничего. Осаму взглядом умоляет его ответить. Обратить на него хоть немного внимания. Разве Фёдор не видит, как он умирает? Как Дазай умирает без него? Потом Достоевский говорит о чём-то другом, совсем о другом, и это пулями снова пронизывает тело. Осаму до боли незаметно сжимает бедро, чтобы отвлечься от всего этого. Но Фёдор лишь сжимает рукоятку сильнее и взводит курок. Он совсем не целится, не знает, достигнут ли пули цели. Даже не знает, что держит в руках револьер. Но в цель попадает. Дазай сдавливает горло, не давая крику вырваться наружу.       Однажды Достоевский спросит у своего парня, что с ним. Почему «простуда» лишь сильнее портит некогда красивый голос. И Осаму расскажет. Он расскажет всё. Он произнесёт те шесть букв, он проклянёт их, втопчет в грязь, потому что они будут кровавыми струями стекать на землю. И стекать они будут ради Фёдора. Чтобы он смог жить. Потому что это грёбаная борьба за существование. Если один получает, то другой обязательно погибнет. Дазай, рыдая, тогда попросит Достоевского ни за что не подходить, потому что ему будет противно от самого себя, потому что желудок будут сжимать спазмы, а наружу выйдут остатки связок. И тогда эта рыба задохнётся, потому что она слаба и отдаст всё своё, чтобы более сильная выжила. Хотя нет. Это не она отдаст. Это всё сделает жизнь, потому что она любит сильных и равнодушных. Ну а пока у них всё прекрасно. Достоевский любит его любым, хорошим или плохим, и держит на невидимых цепях. А Дазаю без него до удушения одиноко и он рыдает в идеально выглаженный жилет Куникиды. Но где-то в другой части города в это время Достоевский совершенно ничего не чувствует. Он спокойно пьёт кофе, наслаждаясь Чайковским. Но всё разрушается рано или поздно. Может, это «однажды» не так уж и далеко…       — Знаешь, — первый выстрел в печень, — нам, — второй — в поджелудочную, — нужно, — третий — в мозг. Слёзы уже скатываются, а крик тихим потоком уже вырывается наружу. Конечности трясутся. — всё это прекратить. — Последний, четвёртый, выстрел в самое сердце, разрывая его на части. Дазай падает на колени и сжимает горло сильнее, не давая себе кричать в полную громкость. — Прости, но я не могу этого терпеть. Ты делаешь мне больно.       Так это Осаму всё это время делал ему больно? Осаму, который промазывал почти всегда? Осаму, который вытаскивал слезой каждую пулю из мягкой плоти? Рот — грёбаный пистолет. Слова — пули. Шесть букв — порох и кровь. Кровь, которой Дазай истекает, раздирая глотку криком, разрывая кожу ногтями.       Через неделю он зашьёт все свои раны. Они будут гноится долго-долго, но кровью он себе больше не позволит истекать. Он уже достаточно истёк.