The Phoenix

Луи хватает поднос двумя руками, резко выдергивая его из-под стакана с пивом, еле удерживаемого слабыми пальцами худющего парнишки за столом. Луи не уверен, что ему уже есть двадцать один и законно ли вообще его нахождение в этом пропахшем сигаретным дымом и резким алкоголем месте. Луи плевать, вообще-то. Луи одной рукой удерживает поднос, металлический холод которого, кажется, передается мертвенно-бледным пальцам, и проталкивается сквозь толпу людей-животных, морща носом так, словно каждый из них умудрился смертельно обидеть его. Луи тянет рукав водолазки, прикрывая изрезанное запястье, незаметно впиваясь ногтями в свежие шрамы. Всего час до конца смены, напоминает он сам себе. Ты ничтожество за пределами этого клуба, напоминает он сам себе. Не спеши так выбраться отсюда, напоминает он сам себе. Прикушенный язык металлическим вкусом крови возвращает в реальность. Голос Найла, слишком громко раздающийся из слишком больших колонок и слишком сильно режущий по ушам, заставляет его желать убраться отсюда побыстрее. Отсюда - не из клуба. Отсюда - из города, из страны, из галактики. Из самого себя. Луи толкает дверь кухни и с громким звоном скидывает пустой поднос на стойку. Зейн кидает на него злобный взгляд, удерживая виски так, словно без его пальцев голова распадется на части. Луи плевать, вообще-то. Страдать должен не только он, решает Луи и громко - громче нужного - провозглашает заказ троих размазанных по косметике девиц за седьмым столиком. Зейн морщится, показывая средний палец и, подхватив злополучный поднос, удаляется из поля зрения Луи. Поле зрения Луи заканчивается в троих шагах от него самого. Луи вылетает из кухни, не дожидаясь заказа. У них есть еще четыре официанта, в конце концов. Он не один забивает на работу периодически, в конце концов. У них есть Лиам, который всегда на подхвате, в конце концов. Луи проталкивается сквозь толпу, беззвучно ругаясь сквозь зубы. Локтем попадает под ребра парню со странной прической и режущей глаза футболкой. Он кидает на Луи презрительный взгляд и отворачивается с таким отвращением на лице, словно увидел огромного паука вместо симпатичного, вообще-то, парня. Луи знает, что он симпатичный. Луи предпочел бы быть уродливым пауком. У пауков восемь лапок. У пауков восемь запястий. Двух Луи уже не хватает. Луи вываливается на барную стойку, чудом не сбивая устроившуюся на ней голову явно перепившего подростка. Здесь ошивается слишком много подростков, замечает Луи и через секунду забывает. Ему плевать, вообще-то. Умоляющие глаза всегда срабатывают. Он знает - он проверял. Гарри не может устоять перед ними и, закатив свои, оглядывается вокруг, проверяя, нет ли рядом хозяйки. Да даже если бы и была, он бы все равно хлопнул стаканом по стойке и налил виски. Луи благодарно улыбается и обхватывает бокал измученными пальцами. Улыбка у него ломаная, уголки губ потрескавшиеся, и скулы сводит от непривычного движения. Вообще, он часто улыбается. Стакан опустошается в секунды, и Луи ознаменовывает личную победу громким хлопком по стойке. Ладонью и стаканом. Гарри смотрит на его руку, задерживая взгляд на секунду дольше нужного. Луи на самом деле не знает, сколько нужно. И нужно ли вообще. Теплые пальцы обхватывают его ладошку, мягко касаясь запястья и чуть кровоточащих от недавнего вмешательства ногтей шрамов. Гарри не хочет знать, но Гарри знает. Гарри заходит в их общую ванную каждое утро, находя резко блестящие лезвия на кафельной раковине. Луи оставляет их там не специально. Гарри тоже не специально выкидывает их. Кудри щекочут щеки, когда Гарри наклоняется через стойку и оставляет легкое прикосновение-почти-поцелуй на его вечно потрескавшихся губах. Слева слышится громкое "Педики", и Луи подавляет желание показать средний палец. На его теле и без того хватает синяков. Гарри тихо просит его идти домой в одиночку. Луи без слов уходит на кухню за хоть каким-нибудь заказом. Зейн матерится, почти готовый швырнуть бутылку заказанного мартини Луи в лицо. Луи усмехается, подхватывая ее за горлышко и неустойчиво располагая на подносе. Звон донышка заставляет Зейна поморщиться, грубо ухватить шумного Луи за плечо и выставить его в зал. Луи искренне не понимает, какого черта Зейн каждый раз приходит на работу с похмелья, жутко раздражаясь сам и раздражая всех вокруг. "Это у меня хобби такое, феечка," - заявил он как-то раз, разливая по стаканам пиво из разбитого горлышка бутылки. Его пальцы изрезаны осколками и коготками маленького крыса, которого Зейн любит больше, чем весь остальной мир. Луи жалеет Зейна. Луи нужно жалеть себя. Когда Лиам почти врезается в Луи, чуть не убив его шваброй, тот даже плечом не ведет, только бурчит что-то об осторожности, перехватывая бутылку и впиваясь пальцами в горлышко так, словно пытается его раздавить. Пальцы Луи мертвенно-бледные и настолько же мертвенно-слабые, и ему едва хватает сил, чтобы не уронить бутылку. Лиам громко извиняется, перекрикивая музыку и голос Найла, отчего Луи хочется закрыть уши руками. Голова начинает раскалываться, а швабра в руках Лиама выглядит слишком нелепо, чтобы удержать смешок. Луи отмахивается и продолжает пробираться к столику. Размалеванные девицы кидают на него презрительный взгляд, кривя кроваво-красные губы. Луи улыбается. Улыбка склеенная, уголки губ потрескавшиеся, а скулы не сводит. Луи привык улыбаться. Толпа продолжает движение, локти сталкиваются с чужими телами, волосы безнадежно растрепаны и в глазах бесконечный лед ярости. На себя, на мир - на два мира: здесь, в клубе, и за его пределами. Луи ненавидит оба. На кухне Лиам распыляется повсюду. Он помогает поварам, убирается и краем глаза выглядывает в окошко на двери, пытаясь уследить за тем, как работает Гарри за барной стойкой. Лиам пытается быть идеальным. Лиам слишком старается, заранее зная, что у него ничего не получится. Зейн хмурится и обхватывает свои плечи руками. Его предплечья сплошь в синяках, которые он не пытается прикрыть, глаза устало закрываются, а ноги подкашиваются. Он подпирает стенку, раздраженно водит носом, улавливая резкие запахи, распространяющиеся по кухне, и кричит - громче, чем может позволить его состояние - чтобы кто-нибудь выбросил, наконец, протухший сыр из холодильника. Луи не двигается с места. Смена Луи заканчивается подозрительно быстро. К нему подходит Даниэль и отдает зарплату за месяц. Он пожимает плечами, выдавая хриплое "спасибо" и косится на ее округлившийся животик. Лиам проходит мимо, чересчур крепко сжимая руку своей новой пассии и заглядывает Даниэль в глаза, убивая своё отражение в их глубине. Луи отворачивается. Лиам - хороший парень. Лиам оставил Даниэль. Лиам ни за что не оставит ребенка. Гарри просит его подождать секунду, наливая коньяк в глубокий бокал для мужчины с заметным животиком и в парике. Луи говорит, что уходит домой. Гарри притягивает его к себе за шею, глубоко целуя и не обращая внимания на кривляния людей вокруг. У Гарри светящиеся глаза и обжигающие прикосновения. Гарри горит. Какая ирония, что Луи уже давно и безвозвратно замерз. Гарри шепчет, что любит. Луи выдает потрескавшееся "Я тебя тоже" и сжимает его пальцы на прощание. Гарри любит так, как может. Луи пытается любить так, как получается. Луи сгребает в сумку свои вещи, перекидывает ее через плечо и поправляет сползшую на лоб шапочку. Двери клуба закрываются за ним, и Луи обходит здание, подходя к переднему выходу. Вывеска гордо гласит "Феникс", некоторые буквы еле мерцают, другие же ярче выделяются среди темного переулка бордовыми всплохами. Луи горько усмехается. Фениксам принято сгорать и возрождаться из собственного пламени с новыми силами и новой жизнью. Луи выгорел без остатка и замерз. На утро Гарри выкидывает очередное лезвие, а Луи виновато улыбается. Уголки губ потрескавшиеся, а скулы сводит с непривычки. Вообще-то, Луи часто улыбается.