Сладкий морок с рыжим отливом

Асмодей вернулся в замок Дьявола только к вечеру. Алое светило, которое даже солнцем было назвать сложно, уже склонилось давно к горизонту, а на стенах спальни набегали тени от высохших деревьев. Во всем замке было тихо. Черти возились где-то в подземелье с очередным заданием Люцифера, а младших демонов он давно выдворил. Неудавшийся эксперимент не шел во благо его доброте. И вот на пороге спальни оказался Асмодей. Волосы переливались рыжим огнем, оставляя будто ореол вокруг головы. В полумраке комнаты это казалось зловещим, но Люцифер готов был поклоняться даже такому богу. Дикому, похожему на зверя больше, чем на святого. Асмодей пришел незаметно. Дьявол в этот момент листал свиток от очередного своего генерала, читал про развитие людей, про их веру в тысячи богов, которых и не существовало вовсе. Его постель была усыпана пергаментами, толстыми рулонами и книгами, переплетенными жилами из тел грешников. Люцифер поднял глаза тогда, когда игнорировать его присутствие уже больше не было сил. Будто он мог не почувствовать отклик чужой тьмы, что притаилась когда-то в душе этого мальчонки. Но он ждал первого шага. Дьявол опирался спиной о подушки, смотрел из-под бровей на демона на пороге спальни и улыбался только уголками губ. Самому что-либо говорить было бессмысленно. Они друг другу наговорили столько, что хватило бы на еще пару сотен лет немых укоров, боли и ревности. Но вот… все завершилось. Свиток упал рядом с другими где-то у еще одной подушки. Его шорох будто пробудил замершего Асмодея. Он дернулся и взглянул как-то зло. Люциферу показалось, что в этом взгляде был и гнев, и жадность, и то желание, что он мог разгадать и в своих глазах. Следующий шаг был… за кем? Дьявол полночи вчера шастал по Красному кварталу, обходил по кругу замок демона похоти, но переступить собственную гордость не смог. Что бы он был за демон гордыни, если бы это не означало предательство своей сути? Конечно, следующий ход был за ним. Асмодей стоял на его пороге. Он преодолел тот рубеж, который Люцифер не смог сделать всего какой-то десяток часов назад. Но сейчас шаг за ним. Он сорвался с постели, чтобы оказаться подле демона. Прижал его к себе с такой жадностью, будто тот был его водой после сотен дней жажды. Он прижал его всего: от макушки, огненной, пылающей жаром желания, до мягких, все еще таких нежных ступней. Он прижал к себе и не позволил отпираться, хвататься отчаянно за плечи или оттолкнуть. Люцифер знал эту их игру, будто сам писал правила. Знал, что через пару секунд Асмодей прекратит бить его по плечам, прекратит говорить о том, как же он его ненавидит. Потому что да, ненавидит. Да, лучше бы ему поскорее попасться под чужой меч. Да, он знает, что он мудак. И да, он больше так не будет. Все по новой. Все с каждым разом уже привычнее. Слова были ненужными, они были сказаны в первый, второй, десятый раз. Поэтому Люцифер вместо слов поцеловал. Прижался отчаянно к чужим губам, выдохнул с жаром, который был где-то в его груди, и позволил действиям сказать все. Он схватил свое чудо, единственный свет, что остался у него за столько тысяч лет, и больше не собирался отпускать. Хотя… до первой ссоры. Легкое, но сильное тело опустилось в руки так, будто было создано для этого. Асмодей обхватил его шею, прижался в ответ и целовал со всей присущей ему похотью. Языки сталкивались, губы давно были истерзаны чужими клыками, а кровь, что не могла не появиться, была лучшей приправой для всех бессмысленных разговоров. Люцифер поднял чужое тело, позволяя гибким ногам обхватить себя за талию, и вернулся в постель. Свитки и отчеты полетели на пол, зашуршал пергамент под сладким телом, зазвучали такие нужные первые стоны. Отпускать свое чудо даже на пару секунд Дьявол не собирался. Хватило стольких дней, что они опять, злясь, ходили вокруг друг друга, как пара коршунов. Пора было делить добычу. Он запустил свои ладони под шелковую накидку, с удовольствием ловя с чужих губ вздохи, слизывая их и улыбку своего рыжего морока. Ладони Асмодея опустились так привычно на спину Дьявола. Привычно, уже заученно он потянул с его плеч распахнутую на груди рубашку. И Люцифер не сопротивлялся. Он отдал ее, как отдавал, не размениваясь, многое в своей жизни для Асмодея. Он швырнул ее в сторону заваленного бумагами стола и с удовольствием рванул выше с желанного тела одежду. Шелк заструился по белоснежной коже, охватил рыжие локоны и соскользнул на темные покрывала. Дьявол с жадностью осмотрел любимое тело. Все изъяны, что могли появиться на нежной коже, стерлись временем и тьмой. От этого касаться ее каждый раз было наслаждением, от которого Люцифер не мог отказаться во веки веков. Он вел подушечками пальцев по чужой груди, задевая когтями торчащие от прохлады в комнате соски. Дрожь проходила по рукам от желания оставить след на едва выпирающих ребрах. Это вызывало легкую улыбку на искусанных губах. Огонь внутри разгорался только сильнее. Шнурки штанов Асмодея поддались легко. Они скорее были украшением, чем скрывали то, ради чего демон похоти каждый раз срывался к Люциферу. Он не пытался вновь и вновь запрятать свое желание в постели у других. Дьявол давал нечто большее, чем просто страсть. Дьявол давал удовлетворенность. Кому это было под силу, если не тому, кто сам был воплощением похоти, желания, гордыни, алчности. Кто был зверем, усмирить которого не смог ни Рай, ни Ад. Люцифер потянул с узких бедер кожаные штаны, освобождая возбужденный член, стройные ноги и желанные крепкие ягодицы. Отшвырнуть от себя и эту одежду казалось необходимым. Асмодей лежал на спине, распростертый, жаждущий, горячий. И Люцифер смотрел на него такого, улыбаясь и понимая, что только он мог это видеть так. Желание было только его. Никому он не собирался его уступать. Опуститься губами к чужой шейке было так же необходимо, как и припасть к давно забытому источнику. Чужое сердце билось неровно, быстро, загнанно. Оно отдавалось таким же ритмом, как и его собственное, отчего улыбка, сошедшая секунду назад, снова зародилась. Вести губами по телу было правильным. Это тело было создано для любви. В тот первый день, когда он увидел на своих руках распростертого ангела с рыжими, такими неправильными для Рая волосами, он понял, что это тело, это существо было создано для молитв, для желания, для любви. Молиться должен был не он, поклоняться должны были ему. И Люцифер поклонялся. Он вел губами, будто по священному камню, вырезанному искусным мастером. Вел по груди, выцеловывая каждый сантиметр, чтобы спуститься ниже, почувствовать чужое дыхание, чужую жизнь под этой кожей. Мрамор тела был создан, чтобы каждый его миллиметр возносить к желанию. Крепкий аккуратный член ложился в руку, будто был для этого вылеплен. Дьявол касался его от головки до корня, проводил пальцем по венам, сжимал ствол и заставлял демона под ним постанывать, выгибаться под его губы. Он ловил эти движения, заставлял все чаще дышать и биться в таком прекрасном и древнем танце. Даже вселенная со своими звездами не могла вспомнить ничего прекраснее. Дьявол водил ладонью, выцеловывал себе путь все ниже. И со стоном припавшего к роднику коснулся губами головки. Все те несколько дней, что он метался по всему Аду, он мечтал об этом, будто большего в вечной жизни ему не нужно было. Асмодей под ним изгибался. Выворачивался, как подобает демону похоти, и смотрел вниз, чтобы выловить чужой взгляд и приковать к себе. И Дьявол смотрел. Смотрел наверх, пока водил языком по стволу, смотрел в чужие глаза, пока сжимал губы вокруг головки. Он прикасался кончиком языка к маленькой аккуратной дырочке. Смотрел, пока сжимал второй рукой яички. Он не мог не смотреть. Ему нужно было уловить тот момент, когда член в его рту заставит демона похоти закрыть глаза. Он ждал момент, когда тот откинет голову назад и начнет стонать так сладко, что голоса ангелов где-то там на Небесах показались бы лишь хрипом ветра. Когда до потолка возносились горячечные слова, срывавшиеся с истерзанных губ, когда в бормотании Асмодея можно было разобрать только «Быстрее!», Люцифер отстранился. Влажный чмокающий звук отразился от стен и заставил демона под ним вздрогнуть и выгнуться, чтобы продлить это касание. Но Дьявол знал отлично. Им уже нужно было не это. Кожаные штаны снимались с трудом. Шнуровка развязывалась долго, кожа, больше пригодная выдерживать удары мечей, чем соблазнять чужой взгляд, слезала с бедер Дьявола туго, влажная от жара тела. Люцифер чертыхнулся и оставил так. Его накрепко стоящий член выскользнул из чуть приспущенных штанов. И свобода вызвала легкую дрожь. Он был возбужден не меньше. Хотел того, кто был ему нужен больше, чем весь этот мир вместе с Адом, Раем и Землей. Асмодей приподнял бедра, призывно качнувшись к Дьяволу. В его затуманенных похотью глазах горело желание, просьба не тянуть. И Дьявол не тянул. Он поднес головку члена к анусу, отлично зная, что это тело было готово к нему. Оно было готово еще в тот момент, когда они впервые встретились глазами. Когда впервые сказали друг другу ничего не значащие слова приветствия. Оно было готово, и Люцифер вошел в Асмодея. Тугие стенки обхватили член правильно, будто тут же повторяя каждую вену, каждый изгиб. И пришлось замереть. Потому что первые движения вышибали все из сознания, из мыслей и сердца. Дьявол зажмурился, обхватывая ладонями бедра Асмодея. Он чувствовал, как тот подрагивает, подается к нему, как влажно в его теле. Он чувствовал все это так ярко, будто весь превратился в тот комок нервов, что разрастался в его груди. И когда внутренности не разрывало уже от желания, когда похоть не давила на шею, заставляя хватать воздух клочками, Дьявол начал двигаться. Они знали тела друг друга. Они знали, как каждый шаг в этом танце. Не нужно было повторять заученные движения. Они просто стремились друг к другу. Дьявол держал его бедра, забросив к себе на плечи стройные гибкие ноги. А Асмодей хватался за его руки, подаваясь вперед со всем своим остервенением. И Люцифер снова и снова повторял древние как мир движения. Стонал куда-то в потолок, врывался в растянутое для него тело, тараня, раскидывая их общие чувства по углам комнаты. Он двигался жестко, быстро, каждый раз входя до конца, чтобы яйца ударялись о ягодицы Асмодея. Они оставили нежность в далеком прошлом, в чистом Раю, в нежной траве. Под ярким алым солнцем им нужно было что-то другое. Асмодей начал задыхаться от собственных стонов и рычать на Люцифера, хватаясь за его плечи. Он изгибался так, что постели касалась только макушка. Тогда Дьявол опустил на чужой член ладонь. И в такт своим безжалостным движениям надрачивал, доводя до криков того, кто дарил ему такое же безумное, безбожное желание. Они кончили вместе. Люцифер чувствовал, как волнами от него расходится тьма, как она отражается от голых стен спальни и утопает где-то в груди его личного демона. Он чувствовал, как чужое возбуждение, перемешанное с таким невероятным, таким чарующим чувством принадлежности, засыпает в его собственной груди, сворачиваясь личным драконом. Он не выходил из тела Асмодея. Только опустил на сбитые покрывала его ноги. Руку, запачканную в сперме, он поднес к губам, как подносят кубок с победным вином. И чужое удовольствие ложилось на язык самым сладким нектаром, который он мог попробовать. — Каждый раз смотрю на это… и каждый раз думаю, — произнес Асмодей, томно потягиваясь, но не слезая с члена, пусть и почти опавшего, — почему ты демон гордыни, а не похоти? Люцифер улыбался довольно. Его урчащее удовольствие укладывалось где-то внизу живота кольцами того чувства, что он всегда боялся называть, но знал о нем лучше, чем другие. — Место уже было занято. Одним рыжим бесенком. Асмодей пихнул его пяткой в плечо и все же заставил отстраниться. Им говорить не нужно было. Слова утопали где-то под потолком, в шуршащих бумагах, в звуках Ада, которые были слышны даже в спальне самого Дьявола. Все слова они уже сказали друг другу когда-то давно. И только повторяли где-то глубоко в груди, вырезая на сердце чужими руками. — Я скучал, — сказал Люцифер, поглядывая на довольного Асмодея, а тот улыбнулся так, как умел только он. Чтобы сам Дьявол ощутил себя влюбленным мальчишкой, давным-давно попавшим в чужие крепкие сети.