Обещание

Проснуться до того, как на местной кухне забурлит жизнь, — само по себе уже огромное испытание и подвиг. Нина еле-еле открывает глаза ещё до рассвета и с душераздирающим зевком тут же обратно зарывается носом в попахивающую сырым пером подушку. Вставать со скрипящей пружинами нагретой за ночь кровати категорически не хочется, но обещание есть обещание. А Нина Зеник обещания держит. На кухне в такую рань стыло и серо, закопченный каменный пол холодит ступни даже через подошву башмаков. Раззявленная в немом крике пасть обложенной когда-то разноцветной, а теперь потемневшей мозаикой печи почему-то пугает. Нина озябшими руками как попало впихивает внутрь топки оставленные с вечера работниками кухни дрова и неумело разжигает слабенький огонёк. Он осторожно пробует языком на вкус сухие щепки, а потом, осмелев, с хрустом вгрызается в поленья. В шкафах уйма чашек и мисок, склянок и банок, доверху набитых пахучими травками и крупами. Развешанные по стенам кастрюльки и огромные сковороды звякают с укором, когда Нина со вбитого в стену гвоздя неосторожно стаскивает широкое сито. Остатки муки сыплются с него прямо Нине на шерстяную жилетку и уродливую юбку и остаются на ткани белой пылью. Замызганный листок с рецептом знаменитых керчийских вафель находится во внутреннем кармашке жилетки. Пришлось хорошенько постараться, чтобы в своё время упросить хозяйку таверны в Кеттердаме поделиться секретом. Нина глядит на список ингредиентов и слепо шарится по полкам и углам чужой кухни. Мешок муки, мешок соли, скромный кулёк слишком дорогого для этих мест сахара, чудом оставшиеся со вчера яйца. Крынка молока и бочонок мягкого сливочного масла не сразу обнаруживаются спрятанными в подполе. Ради непонятного пекарского порошка приходится влезть на шаткий табурет и заглянуть под прикрытую шторкой полочку. Хозяйка таверны велела пользоваться весами, но один взгляд на это чудовище с гирьками приводит в ужас, похожий на тот, который довелось испытать только при встрече с дрюскелями. Под весёлый треск дров в печи Нина черпает масло из бочонка деревянной ложкой, а сахар отсыпает из кулька через край. Он просыпается мимо миски на столешницу и тут же совершает побег на пол. Яйца растекаются радостными желтыми кляксами поверх сладкой горки. Помнится, их следует делить пополам, а потом уже взбивать. Но где Нина, а где тонкости кулинарии, правда? Да и какая разница, раз в конце всё равно всё в одну чашку класть. Необходимость перемешать ингредиенты заставляет попотеть: масло липнет к большому венчику и набивается внутрь, а сахар пристаёт к стенкам миски. Нина помогает себе пальцами, а после с удовольствием их облизывает. Сладко, сливочно, отдалённо напоминает пирожные, которые она изредка покупала себе в Бочке. Нина, кажется, сотню лет не ела ничего настолько вкусного. Молоко льётся водопадом из прохладной крынки, поднимается молочное цунами, содержимое миски разлетается белыми брызгами и стекает с непонятного цвета стены. Забывшись, Нина хохочет над своей неуклюжестью и начинает напевать что-то такое портовое и вульгарное, чудовищно фальшивит, как всегда, но какое ей до этого дело. Немного серая мука поднимается рыхлым облаком над ситом и попадает в нос. Нина чихает раз-другой, а мука от этого поднимается ещё выше, липнет к волосам и ресницам, белит манжеты глухо застёгнутой рубашки. Нина ловит своё перепачканное отражение в одной из начищенных до блеска кастрюль и смеётся над собой. Хорошо, что Матиас не видит её такую, не то опять назвал бы стихийным бедствием, не оставляющим после себя ничего живого. Тяжеленную чугунную вафельницу Нина нашла случайно на одной из местных барахолок пару недель назад. Торговец смотрел на Нину, как на дурочку, когда она с упорством фьерданского танка вытаскивала её из-под другого позвякивающего хлама. Никому ненужная здесь странная узорчатая сковорода почти ничего не стоила, Нине даже кажется, что ей бы отдали эту громадину задаром, лишь бы она её забрала и перестала восторженно над ней кудахтать. Тесто комками плюхается на смазанную маслом вафельницу, Нина нетерпеливо разгоняет ложкой его по ячейкам, зачем-то бубнит себе под нос «Ни траура, ни похорон» и после с трудом водружает сковороду на раскаленную до красна плиту над печкой. Вафельница плачет слезами из теста и угрожающе шипит, приторно пахнет горящим сахаром и выпечкой. Нина считает до шестидесяти и перекатывается с пятки на носок, от жара печи по шее и вниз к ложбинке между грудей щекотно стекает капля пота. Вроде пахнет гарью. Непонятно, это горит тесто снаружи или уже внутри? Нина кряхтит, когда переворачивает вафельницу второй стороной, и уже в голос чертыхается, когда никак не может отодрать прижарившуюся крышку. Первые вафли — хоть и не блины — выходят рельефным подгорелым комом, но Нина Зеник не из тех, кто так быстро сдаётся. Плюхает тесто, ставит вафельницу на огонь, отскребает запёкшуюся массу. И так израненные рыбьими плавниками руки покрываются ожогами. Терпение Нины заканчивается быстрее, чем вязкое и тягучее содержимое миски. Стопка вафель выходит, конечно, не такая большая, чтобы подставлять к ней лестницу, но всё равно внушительная. Нина оттаскивает горячую тарелку к столу у единственного здесь мутного окна и устало бухается на жалобно скрипнувший под ней табурет. Снаружи понемногу начинает лениво подниматься между заснеженных гор солнце. Нина ему, такому соне, завидует. Вафли хрустят на зубах, оседают сладостью и горечью на языке, почти все горелые снаружи и сырые внутри. Нина остервенело вгрызается в них, набивает рот и жуёт, чуть не давясь крошками. Даже такие непутёвые, они всё равно лучше всего того, что она ест в пансионате на завтрак перед работой. Нина подхватывает последнюю блестящую от масла вафлю, крутит в пальцах, вдыхает почти забытый аромат свежей выпечки и откусывает. Глаза слезятся. От печного дыма. От сгоревших вафель. От всего. — Не так уж и плохо вышло. Правда, Матиас? Да, любимая.