Лихоманки

      Наташа ненавидела те дни, когда отец начинал бухать, потому что если он бухал, то квартира превращалась в грязный свинарник, а все деньги, которые есть (чаще всего те, которые заработала она на очередной смене в продуктовом, никакой тебе учёбы, Натка, паши за гроши) он спускал на выпивку и карты, и хрен его знает, что из этого хуже. Чаще всего она за ним убирала — кровь (по пьяне он неоднократно резал вены), блевотину (да, и блевал прямо на пол) иногда смывала ссанину (и такое бывает). Жизнь была далека от идеала настолько, насколько только можно — холодильник пустой, карманы тоже, перешивала юбку третий раз за месяц, потому что она не держалась ни на резинке, ни на поясе (на поясе новых дырок проколотых взамен тех, что были изначально — тьма тьмущая), то ли плакать, то ли смеяться оставалось, ни на то, ни на другое сил никаких не хватало. Хотелось под кровать забиться и реветь, но на это тоже времени не было.       Этот запой не отличался от остальных — отец бухал как чёрт и проигрывал в свои сраные карты всё, что только мог — телевизор, магнитолу, даже свои старые трусы, так что не за горами был тот момент, когда он начнёт просить в долг у соседей. Ему, конечно, никто не давал — все коллективно жалели Наташу (его скорее презирали), которой эти деньги потом кровью, соплями и потом на ночных сменах отрабатывать и возвращать. Как оказалось по итогу, в долг отец успел взять, но только не у соседей — Наташа мыла полы от желчной рвоты, дрожащими руками выжимая воду в ведро, уставшая безумно — на медсестру училась, капельницы ставить умеела, вот всю ночь и валандалась, чтобы этот козёл коньки не откинул (а на самом деле ждала этого больше, чем собственного дня рождения, мечтала практически, но воровато, одёргивала себя постоянно, отец же), когда в квартиру ввалилась целая компания быков в чёрном.       Наташа с отстранённым недоумением смотрела на гладкие кожаные туфли у себя под носом, оценила равнодушно, что хотя бы грязь не принесли — и на том спасибо. Дверь на кухню захлопнулась с тревожным стуком (отца с выпученными глазами выдрали прямо из-под капельницы и потащили за собой; руки начали трястись ещё сильнее, ходуном ходили), Ботинки главного (очевидно) медленно прошлись по коридору туда-сюда, он щёлкнул выключателем в туалет — там она ещё не успела убрать, спросил любопытно:       — Звать как?       Наташа прогнала мысль по кругу, что безопаснее будет — промолчать или ответить, пришла к первому и ответила пересохшими губами, не поднимая головы, сердце билось, будто птичье:       — Наташа.       Главный издал какой-то странный заинтересованный звук, вроде удивлённого хмыканья, а потом оказался совсем близко, настолько, что ей просто-напросто надо было всего лишь повернуть голову в бок, чтобы носом коснуться выглаженных чёрных брюк; Наташа не повернула.       — Не бойся, Ната.       Трудно было не бояться, особенно когда пальцы в кожаных перчатках зарылись волосы, методично расплели жутко лохматую со вчерашнего дня косу (причесаться сегодня времени не было), а потом сдёрнули ленту — она задрала голову, наблюдая за тем, как он просто положил её во внутренний карман пиджака, а после исчез на кухне. Наташа домыла полы и закрылась в своей комнате.       У отца начали то ли деньги водиться, то ли всё в долг взятое ещё не растратил, а пришло время отдавать обратно — он пил по-черному, как не в себя, пока Наташа, сцепив зубы, пахала вдвое больше, чем до этого; встречи с такими людьми ни к чему хорошему не приводят и привести не могут. Они приходили часто, и главный вечно оказывал ей знаки внимания. Как правильно реагировать Наташа не знала, просто принимала все, как должное, пока поджилки тряслись от страха. Отец с откровенной лестью называл его Григорием Константиновичем, заискивал до тошноты ненатурально, наигранно, и Наташе казалось, будто она в дурном театре с предчувствием плохого финала пьесы. Наташа про него знала не больше положенного — был однажды женат, есть сын от первого брака (сам сказал), денег куры не клюют, а любимое хобби — наблюдать за тем, как эти самые деньги из кого-то выбивают.       Она очень старалась держаться подальше от всего этого дерьма, но уже в следующую встречу он застал её на кухне, когда она готовила ужин. И пока отца пиздили до кровавых соплей где-то в подъезде (не просто так же его из квартиры выволокли за шкварник), он поставил руки — всё ещё в перчатках — по бокам на края столешницы, склонился поближе, носом почти волос коснулся. Наташа застыла с ножом в руке, прекратив резать морковь и на секунду подумала, что могла бы развернуться и прямо сейчас всадить ему лезвие в живот, но, конечно же, ничего подобного она не сделала. Трудно вообще что-то делать, когда тебя парализовало от страха. Григорий Константинович медленно стянул воротник домашнего платьишка с плеча (оно на ней висело, как мешок), губами коснулся кожи — это было почти нежно, но Наташу словно калёным железом прижгли. Он игрался с ней, как кот с мышью, пока она терпела, сжимая пальцы до побелевших костяшек — одним движением выдернул нож из её руки и согнул её над столом, как так и надо, деловито задрал платье до бёдер, ласково погладил по бокам и спине (как будто мясо ощупывал, но там были лишь кожа да кости), ждал, будет ли она сопротивляться, но Наташа прекрасно знала, что он за человек и просто стояла, оперевшись на локти и опустив голову. Парой минут спустя он натянул ткань обратно, отошел, будто ничего не было, закурил — кухня дымом мгновенно вся пропахла, и сказал, всё также отстранённо, будто приказ собаке отдал: «Иди переоденься».       Наташу сдуло ветром — она торчала в ванной, уставившись на себя в зеркало полубезумным взглядом; не красавица, но и не уродина, ничего необычного, кроме отсутствия возможности отказать, в ней нет. Но платье послушно поменяла, достала из недр шкафа парадные джинсы и рубашку, застегнулась на всякий случай на все пуговицы и вернулась — бандиты умудрили вполне мирно пить чай (если считать мирным отца с перекособоченным ебалом, разбитым едва ли не в мясо). Помочь ему, конечно, не разрешили — все дружно чаёвничали, пока Григорий Константинович нежным и ласковым тоном повествовал, кто и как будет жрать отцовские глаза, если он не увидит свои деньги в ближайшее время. Все ослепли, и никто не видел, как во время этой речи он запустил руку под стол и положил ей на колено. А она поползла всё выше и выше…       Этим вечером Наташа отмокала в ванной несколько часов — её трясло, как припадочную, пока на волосы капала ржавая холодная вода. Наташа радовалась, когда отец благоразумно отдал половину суммы (ещё часть она вытащила из заначек, но этого всё равно не хватило).       — У меня, конфетка, особая любовь к Наткам.       Трудно понять, что он имел в виду, но она не спрашивала, меньше знаешь — крепче спишь. Поменьше отсвечивать, поменьше возникать, и, глядишь, отстанет, не получив должной отдачи. Наташа надеялась на это всем сердцем. Она боялась до трясучки, но никому не жаловалась, и когда чёрная тонированная иномарка тормознула около её продуктового магазинчика под конец рабочего дня, то послушно села на переднее сидение. Отсутствие сопротивления должно было притупить интерес, и он притупился.       Они вдвоем ехали по городу. Григорий Константинович говорил немного и скупо, но кристально ясно, без всякого намёка, но он и не был нужен, чтобы всё понимать:       — Остаток жду до среды.       Среда — это послезавтра; Наташе захотелось рассмеяться.       — Он не успеет.       — Разве это мои проблемы, конфетка?       Конечно же, это не его проблемы. Он ждал, видимо, когда она предложит себя в качестве оплаты, но Наташа держала язык за зубами и смотрела в окно. Не похоже, что Григория Константиновича это удивило, он просто отвёз её домой и напоследок всё-таки поцеловал — глубоко и с языком, от него пахло табаком и жаром. Наташа терпела — и его руки в волосах, придерживающие за затылок, и проворный язык в своем рту; он, в конце концов, не делал ничего, чтобы она ему не позволила. Дыхание у него было приятное, мятное, но узел внизу живота у неё скручивался отнюдь не от возбуждения, далеко нет. Стоило лишь слегка ослабить хватку, как Наташа выскочила из машины и рванула в квартиру, едва ли не спотыкаясь.       Григорий Константинович приезжал после ещё пару раз; тормозил под окнами, сигналил, но она больше не выходила, боялась — сидела у себя с запертой дверью, пока отец что-то умоляюще лопотал на кухне в трубку. Пялилась в потолок и на стены, дни считала до срока, между работой и работой. В среду он не пришёл, в четверг, в пятницу тоже нет… Отец на какое-то время даже выпал из запоя, сумел подработать, а бандиты милосердно дали отсрочку далеко не по доброте душевной. Он вновь проигрался спустя месяц. Наташа закрывала воспалённые глаза и вслушивалась в очередной пьяный бред из коридора, вслушивалась и вслушивалась, хотя ей, на самом-то деле, хотелось взять и наглотаться таблеток каких-нибудь, чтобы это все прекратилось. А оно не прекращалось. Или отцу крысиного яда подлить, чтобы это все закончилось…       Не закончилось.       Так что когда Григорий Константинович заявился в последний раз; она знала, что это последний — такие люди как он долго не терпят и либо берут, что хотят, либо избавляются от проблемы. Одно из двух. Денег, чтобы вернуть, у неё, конечно же, не было, оставалось только молиться. Молиться и просить до того, как возведут курок, что она, впрочем, и сделала. Бухнулась на колени, потянула за подол пиджака:       — Пожалуйста… Вы же знаете…       — Нравишься ты мне, конфетка, — он приподнял её подбородок двумя пальцами, обтянутыми плотной кожей, произнёс задумчиво, — сил никаких нет.       Наташа сжала зубы до хруста.       — Я…       — Пойдёшь за меня замуж? — он спросил, но это не выглядело вопросом, — все долги прощу.       Она кивнула, чувствуя, как сердце прошила ледяная иголка.       Все долги простил прямо в загсе. Она согласилась, как тут отказать? Правда, на собственной свадьбе невеста была бледная, как смерть, губы тряслись — ни дорогущий белый шёлк, ни искусно нарисованное лицо не могли спрятать её паническую дрожь. Услужливый официант раз за разом подливал ей вино, и Наташа пила его, как воду, глотала, глядя на отца в конце стола — его методично спаивали с двух сторон. Она рассеянно отметила, что нос сросся криво. Теперь уже муж заправил раскрутившийся нежный локон за ухо, бережно приобнял за плечи (только хватка была — отнюдь не ласковая).       — Я же его никогда полюбить не сумею, — пьяно шептала она самой себе, безумными хмельными глазами разглядывая своё отражение в зеркале. Дамская комната была пуста, картинка — красивая, но несчастная. Саму себя по щеке ударила: стерпится-слюбится.       Первую брачную ночь от стресса, нервов и страха она не помнила, зато последующие запомнила навсегда, в памяти выжгла чёрными обугленными ранами. Трудно забыть тонкую атласную ленту на горле, душащую безо всякой жалости, жёсткую. Трудно забыть, как волосы на кулак наматывали, запрокидывая голову назад до хруста. Трудно забыть, как целовали — властно и бескомпромиссно. Наташа никогда не забывала, но медленно начинала привыкать. К тому, как её могли почти игриво шлёпнуть по заднице утром. К тому, как ночью её стискивали в крепких жарких объятиях. К тому, как её с соседнего стула вечно перетаскивали на колени и предлагали пить из своего бокала или из её же пили. К тому, что чужие руки вечно лежали либо на талии, либо на плечах. К тому, как её целовали в лоб, почти по-отечески, покровительственно. К тому, как после каждой неловкой ссоры или нечаянной грубости вместо извинений дарили побрякушки. Бриллианты, золото, жемчуг — вся шкатулка была битком набита.       Его бывшая жена — другая Наташа — роскошная блондинка в европейской шубе, умерла от шальной пули спустя всего полгода. Мелкими буквами печатались короткие заголовки — случайно убита в перестрелке между милицией и озверевшими путанами, накрытие борделя прошло успешно, но кроваво. Наташа тряслась, читая статью, буквы перед глазами расплывались — шаг влево, шаг вправо и следующей станет она.       Поэтому она предпочитала помалкивать и кивать, это был самый безопасный вариант поведения, который только можно было придумать. У неё не было ни друзей, ни приятелей, ни даже родных, кроме мужа, пасынка и бесконечной вереницы его работников или хороших знакомых — мысленно она их всех ненавидела (или боялась?), кроме ребёнка, конечно же. Наташа никогда и никому не призналась бы, что собственного мужа перестала бояться лишь после пяти лет брака, чужого ребёнка полюбить сумела — после третьего года, а уж его самого… Ей следовало бы болтать поменьше. И побольше делать.       Только в далёких двухтысячных Наташа научилась улыбаться. Выходило у неё не очень — Григорий Константинович всё ещё держал весь город в кулаке железной хваткой и её заодно, крепко, за горло. Его власть никуда не делась, только росла, приобрела официальность и законность, как бы смешно это ни звучало. Из тени прокуренного кабака он шагнул в правительство, сменил одно кресло на другое, и все мгновенно ослепли.       К несчастью, Наташа привыкла. Стерпелось-слюбилось.