Лихоманки

      Лара знала, на что шла. С самого начала прекрасно осознавала, что, как и зачем делает. Люди могли понимающе поджимать губы или закатывать глаза, видя её на экранах телевизоров — могли ненавидеть, могли презирать, когда она каждый раз всё ближе и ближе подбиралась к короне на конкурсе красоты, когда ещё совсем чуть-чуть — и наденет её на себя.       Лара с детства такой была — прагматичной и думающей, но, к несчастью, мозгов у неё было меньше, чем красоты. С красотой жизнь казалась проще, но не всегда и не совсем, ноги от ушей не могли дать по-настоящему престижную работу, а преподаватели в вузе редко ставили зачёт за красивые глазки, предпочитая знания, а не знойные многообещающие улыбки, которые Лара раздавала направо и налево — дальше этих самых улыбок дело никогда не заходило, но чаще всего их оказывалось достаточно.       До Романа Малиновского казалось, что достаточно. До него жизнь была пресно-серой, скучной, даже не жизнь, а наиболее симпатичная грань выживания, на которой Лара балансировала едва ли, босыми ногами ходила по натянутому канату — в школьные годы она занималась танцами и художественной гимнастикой, а надо было бы математикой. С красотой было просто. Без неё — ужасно. Лара умела следить за собой с минимальным учётом средств — родители пахали на заводе за копейки, а она перешивала себе платья (так, чтобы выгодно подчеркнуть красивую грудь), драила зубы до белоснежной чистоты, улыбаясь перед зеркалом (хотелось плакать, а не улыбаться, но она репетировала до тех пор, пока лицо не немело), заплетала волосы в сложные косы (укладывала короной на голове, так, чтобы все видели, насколько она искусна) и красилась, конечно же. Красилась минимально — опять же, чтобы все могли оценить, насколько она хороша и не заметить тщательно прокрашенные ресницы.       Вуз Лара окончила с горем пополам, а потом упорхнула блистать на подиумах и ковровых дорожках. Подзабыла, правда, что это в школе, вузе и во дворе она была первой красавицей, а там, наверху, были свои красотки — лучше, чем она, говорящие на нескольких языках, жонглирующие знаниями, как коробочками с тенями и улыбающиеся так натурально, что ненависть в их глазах заметить было очень трудно. Лара замечала. И ненависть, и прокисшую сырую усталость, и безденежье, и очередную корону на очередной красавице, которую возложили на её голову не ради потрясающей полубогичной красоты, а ради одобрительной улыбки влиятельного мужа.       Влиятельный муж. Вот она — идея фикс.       Лара, конечно, могла и не быть гением — базовый уровень знаний, шить-вязать, улыбаться и помалкивать, когда не спрашивают, но слушать умела превосходно. Слушать и видеть. Она всегда делала всё, чтобы оставаться привлекательной, даже если её красоту можно было стереть парочкой строк правды. Правдой о том, что жила она в однокомнатной коммуналке и жрала два раза в неделю, если фартило. Слушать и видеть. Слушать, видеть и запоминать.       К выбору мужа Лара подошла очень тщательно — все варианты мимолётных связей отбрасывала прочь, стремилась укрепиться так, чтобы о ней знали, помнили и говорили. Она была на слуху. Почти победительница, почти королева — всегда почти, но не она. Это бесило, злило и выводило из себя, но Лара умела терпеть и улыбаться. Первое даже лучше, чем второе. Не будучи шибко умной, она была сообразительней многих отличников, которые прозябали на мелких должностях, в то время как сама Лара радовала Девятый канал улыбками и привлекала к себе внимание шорохом шёлковых платьев. Платья были взяты напрокат и с каждым разом всё сильнее обнажали больше и больше кожи, в том числе — тощие ребра, а улыбка то и дело норовила слететь с губ.       Лара училась на чужих ошибках. Прошлая финалистка вернулась обратно на канал покоцанной, ободранной и бедной — была слишком строптивой, начинала вновь с низов; позапрошлая и вовсе мирно покоилась на кладбище, потому что была несговорчивой, а позапозапрошлая по глупости составляла ей компанию из-за неумения держать юбку незадранной. Лара даже выбрала себе объект любви — перед всё тем же зеркалом училась хлопать ресницами и томно опускать взгляд, заплетала и переплетала волосы, не обращая на крики соседей сверху. Лара умела пролезать наверх, даже если другие считали её дурочкой. Это было даже удобнее — никто ни в чем не заподозрит тебя, если ты дура.       Организатор потряс перед лицом Лары папкой бумаг.       — Малиновский! Это вам не хухры-мухры! Чтобы всё чин по чину, ясно?       Ясно не было. Участницы конкурса переглядывались, перемигивались и пожимали плечами — не были соперницами, на самом-то деле. Трудно соперничать, когда выбор был сделан за них.       — Что за Малино-овский? — протянула Катька, щёлкая жвачкой; Лара брезгливо приподняла брови — плебейка.       Организатор и все его пять подбородков покраснели и затряслись от гнева.       — Тупые курицы! Роман Малиновский — это вам… Это… — он гневно взмахнул руками, а потом ткнул серделькообразным пальцем прямо в Лару, — ты! Ты в его вкусе будешь, — потом придирчиво сощурился, — ну или не совсем… Катя больше, всё-таки, её он хотел на второй тур…       Лара привычно улыбнулась, она такое дерьмо слышала чаще, чем хотелось бы. Катька мерзотно захихикала — красивая, сука, но такая противная, что Лара невольно заулыбалась ещё шире, думая, как сильно хочется открутить её светловолосую башку. Вечером ей пришлось учиться прятать отвращение в глазах.       Вот только с Романом Малиновским учиться не пришлось. Прикидываться — тоже. Ларе стоило всего один раз увидеть его, чтобы потерять голову раз и навсегда. Она привычно выплыла — прямо за Катей — эффектно вспорхнула на своё место, стрельнула на членов жюри насмешливо-лукавым взглядом, а потом наткнулась на него…       Он был мечтой. Живой, ожившей мечтой. Катька мечту тоже оценила — Лара видела, как она заинтересованно подалась вперёд, но он — он взглянул прямо на неё, на Лару. Она таких красивых глаз в жизни не видела — глубоких, полночно-синих, порочных. Как из книжки. Улыбаться ему она не стала — только медленно наклонила голову. Катя, естественно, вышла в полуфинал, но и Лара тоже. Тем же вечером она подсыпала ей в пудру мазь, из-за которой Катька покрылась аллергическими пятнами и сыпью. Та, конечно же, всё замазала тоналкой, но Малиновский, то ли не оценив количество штукатурки, то ли передумав, больше на неё не смотрел. Он смотрел на Лару, и она чувствовала себя королевой ещё до того, как корона легла ей на волосы. А когда легла — нашла его лицо в толпе. Официант наливал ему коньяк.       Это была победа. Полная, безоговорочная победа, и Лара, конечно, знала, как идти до выигрыша — села в машину к своей мечте и помчала навстречу новой счастливой жизни.       Он был потрясающим любовником. Лара таяла в его объятиях, целовала каждый раз — как в последний. Сладко пахнущие карамельные локоны раскидывались по его животу, щекотали очертания татуировок, которые она прослеживала губами, а Малиновский небрежно сгребал их в хвост и тянул её на себя. Так, как хотел.       Конечно, он на ней не женился. Великодушно подарил победу, щедро снял хорошую квартиру в центре города, потом, полугодом спустя — Лара даже гордилась, что зацепила его так надолго, прочие и месяца не могли продержаться — и вовсе купил. Это было почти раем, который должен был когда-то закончиться.       — Кисуль, ты меня сегодня не жди.       Она не ждала. Встречала — с улыбкой, провожала — грустно сложив идеально выщипанные светлые бровки домиком. Ждала — печально поджав губы. Лара была его любовницей так долго, что прошлое в её голове были ничем перед тем, что было открыто сейчас. Лара знала, как играть в эту игру и не проигрывать, она была умнее, чем всегда казалась. Она сделала все, чтобы заинтересовать его. Все, чтобы привязать посильнее. Все, чтобы пробраться под кожу — прорвалась с боем, вцепилась, как клещ, которого оторвать было нельзя. Роман Малиновский олицетворял всё, что она когда-либо желала в своей жизни. И она хотела его так сильно, что сама себя ненавидела. Он был нужен ей больше, чем она ему.       Лара буквально сходила по нему с ума и ничего не могла с этим поделать. Он приходил, когда хотел. Уходил, когда хотел — неприступная крепость, которую она брала осадой и измором. Морила его любовью и нежностью, как могла. Цеплялась руками-ногами, не отпуская — Роман был как бездомный кот, который захаживал к ней только тогда, когда желал этого сам. Лара смотрела на него снизу вверх, обнажённо-ранимо, понимая, что её время вот-вот утечет. Он делал лишь то, что хотел, заставляя её мучиться от ревности — где, с кем и когда, почему не брал трубку и придёт ли на ночь. Неизвестность сводила с ума, но она терпела. Терпеть умела превосходно. Улыбаться теперь — тоже, даже если сердце рвалось на части. И плевать ей было, что он бандит. Говорила гордо, что бизнесмен, а на деле… На деле всё было ясно.       — Родишь мне сына — женюсь.       Шутка была неудачная. Малиновский лежал в разворошенной постели, небрежно заложив руку за голову — расслабленный и довольный, абсолютно не стесняющийся своей наготы. Лара сидела напротив зеркала, расчесывала волосы. Расчёска почти выпала из рук, идеальная улыбка в отражении дрогнула.       — Что?..       — Чё слышала, — сварливо отозвался любовник. Он поднялся, повернулся к ней спиной — красивой, тренированной спиной, в переплетении шрамов и татуировок, которые солью горчили у неё на языке, — женюсь, говорю, на тебе. Если сына родишь.       Ответа он не дождался. Покурил, оделся, потом ждал, пока Лара привычно выйдет его проводить. Когда вышла — жадно сгрёб в охапку, поцеловал крепко.       — Всё, кисуль, я помчал.       — Позвонишь, — рассеянно ответила Лара, забыв сделать вопросительную интонацию, как обычно; он только хмыкнул.       — Позвоню.       И ушёл. Лара осталась один на один с собой. Детей она не хотела. Дети могли испортить идеальную фигуру. Могли отвратить его от неё. Могли…. Могли, на самом-то деле, дать повод бросить её. Не то, чтобы ему был нужен повод для этого, конечно… Он тут всё решал. Куда ехать отдыхать, сколько просидеть в салоне, какое платье надеть и даже какую шубу она будет носить. У неё этих шуб было теперь — целый шкаф, шкатулка в комоде ломилась от золота и бриллиантов, а в груди болело так, что она дышать не могла. Не получалось. Лара сморгнула слёзы — она отлично помнила все истории, где красота после родов ожидаемо увядает, а бывшая красавица становится никем или почти никем. Ей это не подходило.       Малиновского только это не волновало. Если он вбил себе что-то в голову, то добьётся. Если захотел — возьмёт. Ей оставалось либо подчиняться, либо бежать. Лара думала об этом, катая между пальцами жемчужинки ожерелья, порванного в порыве страсти. Он купил другое, но это ей все равно нравилось. Думала целую ночь. Он хотел на ней жениться, иначе не сказал бы этого. Просто искал легальную возможность, а не обычное «по любви». Он её, может, и не любил совсем. А вот она его…       Уснула Лара под утро, залив подушку слезами. Потом смотрела на десяток пропущенных (удивительно), потом — зареванной и уставшей, встречала любовника там же, где провожала. Целовалась с ним долго и красиво, как в кино. Как в мечте. Не прятала глаз, когда он мягко стягивал шёлковый халат, расшитый райскими птицами, с её голых плеч. Под ним ничего не было.       Через год Лара родила Малиновскому сына, как по заказу. И вышла замуж, как и хотела — как в мечте. Ей пришлось уволиться, чтобы следить за ребёнком, домом и заодно за мужем, ходить в спортзал пять раз в неделю и выбирать себе шубу по часу. Остальное обычно выбирали за нее.       Но Лара знала, на что шла. Она этого хотела, она этого добивалась, ей это было нужно — сильнее, чем все шубы мира. Чем всё золото на свете. Чем… Вообще всё. Писала план на бумаге, но забыла про овраги. Когда муж сел, то Лара рыдала до икоты. От счастья и горя одновременно, но от горя всё-таки немножко больше. За годы совместной жизни маска легкомысленной дуры с идеальной белоснежной улыбкой почти стёрлась, обнажила её, смехотворно-красивую, со всех сторон. Она была свежим переломом.       В далёких двухтысячных Лара умела любить лишь себя и своего сына. И иногда — шубы, которых в её коллекции с каждым годом становилось всё больше и больше. Мужу в тюрьму писала письма. Пахли они дорогими французскими духами.