Роковой 761.

                        Жизнь — странная штука. Когда она начинается — всем известно, об этом в метрике у каждого написано. А вот когда она кончится — лишь одному Богу известно. И самое главное, все сильно боятся этого, и у каждого такая думушка есть: «А как я закончу?» Ну, на этот вопрос ответить сложно, но можно. Будешь жить достойно — так же и кончишь, ну а если бедокурил да разбойничал — пожалуйста, пулю в затылок, и всё. Но это не всегда работает: на плахе может оказаться невинный, а мерзавец доживёт до седин. При сорок первом императоре Эделтихаусрайха это правило и работало, и не работало. Шёл семьсот шестьдесят первый год по Верлинкому календарю. В январе, после заговора кадетов его Величество поехал крышей и включил маховик репрессий на полную мощность. Что при этом творилось при дворе, я не знаю. Но, скорее всего, всё благородное семейство Меретихкёрбисов и остальные Фоны в панике спасались, как могли. Давайте знакомиться, меня зовут Номер пять второй расстрельной команды знаменитого в народе Эрихова полигона. Моя работа, как вы наверное уже догадались, грязная и страшная. Я палач. И меня устраивает моя работа. Правда, её стало многовато в последнее время, спасибо Его Величеству. День расстрельной команды начинается как и у всех солдат. Хотя мы не солдаты, а палачи. Нас выгоняют из казармы и строят. Всего на весь Янешбург двадцать расстрельных команд по десять человек. Вся эта компания под ведомством тайной полиции и тайного совета. Не густо, но, чтобы косить врагов императора, пока хватает. Хотя я слышал, скоро нас расширят и выдадут пулемёты, вот праздник будет! Но что-то я отвлёкся. В общем, строят нас, потом завтрак. Хлеб палача сладок, да в горло не лезет. Обычно половина комсостава с утра смертельно пьяна, им душу рвёт, что они своих братьев аристократов стреляют, а нам, простым палачам, и плевать: привыкли. К смерти вообще легко привыкнуть, когда её чуть больше жизни. После завтрака раздают указания, кто куда поедет. Кому-то везёт, у них ночная смена, они будут весь день дрыхнуть, а ночью поедут за город в застенки, тайной полиции помогать, предателей мордовать. А кому-то наоборот, на полигон. А там хрен знает, может привезут человек пять и свободен, а может и сразу тысячу! Капитан Берн фон Шнапс, как обычно, хмур. Он громко вызывает комсостав команд. Обычно над нами, простыми рядовыми палачами, стоит младший лейтенант. У него работа чистая, только в свисток свисти, приговоры оглашай, да «Фаяр» ори. И вот собрались командиры в кружок, все двадцать, и с капитаном решают, кто куда поедет. Чуть ли не монетку кидают. Обычно всё решает майор, но он опять запил. По слухам, ему убитые мерещатся, и скоро его сменят на очередного более крепкого кровопийцу. Нашему расчёту не повезло, мы едем на наш полигон. И, судя по пропитому лицу младлея* Хенриксона, у нас будет много работы. — Суки! — хрипит он, прикладываясь к фляжке. Такая есть у каждого командира РК*, у которого ещё есть душа и совесть. Мы же, простые палачи, свою потеряли где-то по дороге. — По машинам! — командует капитан, и мы грузимся в старенькие Блицы. Машину палачей ни с чем не спутаешь, их специально для устрашения покрасили в красный цвет, как пожарные, а сбоку череп Адама, прямо как на нашивках. В общем, на повороте такой саркофаг лучше не подрезать: плохая примета. В кузове мы наконец просыпаемся от тряски. Первый номер спрашивает: — Герр лейтенант, как думаете, нам сегодня ведро коньяка пришлют, или два? О, этот вечный вопрос профессиональных убийц! Сколько сегодня они выпьют, чтобы забыться и уснуть с чистой эрзац* совестью? Хенриксон отвечает: — Айнц, я думаю, сразу три, нам эшелон из тюрьмы привезут. Эта новость заставила наши правые руки напрячься. Эшелон ассоциируется с числами, в которых по два-три нолика, ну а день длинный. По десять человек в пять минут — этак за четыре часа можно полтысячи меченых-предателей прибить. Мы молчим. Палачи не разговорчивы, пока трезвые, да и какие могут быть общие темы для людей, чья жизнь это выпивка и убийство от звонка до звонка. Милитаризм — это хорошо, он воспитывает в стране сильных людей, которые брезгуют быть палачами, поэтому нас набирают из низов. Хотя и идёт эпоха мира, и армия не в чести, но всё равно на каком-то подсознательном уровне у Верлинцев этот самый милитаризм. Кто откажется от такой жизни? Кормят, поят одевают, а ты знай себе постреливай в застенках. И форма, хоть и скромная, но красивая. Лично я не жалею, что променял робу заключённого колонии для несовершеннолетних на это ремесло. Да и совесть меня не мучает. Вот убивали бы мы простых граждан, короче невинных, это одно. Но мы-то стреляем аристократию. Предателей. Зажравшиеся верхи, захотевшие войны в годину мира. Во славу императора, одним словом. Ну а что? Думаете, у какого-нибудь генерала фон Меретихшнапса нет скелета в шкафу, за которого он заслужил пулю в затылок? Тезис, что все люди хорошие, ошибочен. Все люди плохие. И все заслуживают нашу пулю. Но пока они соблюдают закон, они не попадут к нам. Вот мы и приехали на полигон. Это широкое поле с глубоким рвом на краю, также здесь имеется постройка для нас. Туда обычно таскают в перерывах баб наши командиры. Также на краю тянется длинная лавка, на которую обычно в рядок сажают десятками людей. Полигон окружён оградой с колючей проволокой, также здесь нас встречают наши коллеги солдаты. Они просто следят, чтобы заключённые не разбежались. У них тоже, как и офицерья — чистая работа. На нас они смотрят со страхом и презрением. Со средних веков палачам никто и руки не подаст. Выходя из грузовика, мы надеваем на нижнюю часть лица маски. Нам обещенна сладкая пенсия на гражданке как отбарабаним по затылкам двадцать лет. Поэтому мы скрываем лица, чтобы нас потом не узнавали, да и в документах наши имена не числятся, лишь номера. В общем, цинично, но удобно. Правда, я не представляю, кто после такой жизни сможет спокойно завести семью и жить, как обычно. Хотя разные бывают уроды. Лично в моих планах, когда всё это кончится, взять свой любимый верный маузер и пустить пулю в лоб. Если меня, конечно, не расстреляют свои. И такое бывает. Из расстрельных команд до пенсии доживает едва половина. Такова ирония судьбы. Но я уже десять лет стреляю, и пока жив. Похоже, моя жизнь угодна Богу и его земному воплощению — императору. "А почему я не застрелюсь сейчас?" - резонно спросите вы. Ну, во-первых, я присягу давал, что буду стрелять, пока рука не отвалится, во славу императора. А во-вторых, пока есть работа, моя жизнь имеет смысл, а на гражданке он кончится. Вот и подожду ещё лет десять. И вот привезли эшелон, на полигон въехала колонна из двадцати грузовиков. Мы сглотнули. Математику нам, конечно, не преподавали, и по пьяни считать трудно, но что в каждом кузове примерно по сорок человек — это ясно как день. И вот всю эту орду выгнали и пересчитав, погнали на лавку. На контроль над такой армией преступников требуется роты три солдат. Мы спокойно стоим у барьера и разглядываем привезённых. Всё как обычно: мордатые офицеры, женщины, молодые интеллигенты и прочая белая кость, которую сослепу Каспер Эспер посчитал предателями, или не сослепу - вдруг и вправду все они хотели окунуть империю в ведро с кровью? Всё лорды да графья, у всех на лице написан ужас, из одежды на всех лишь нижние рубахи и кальсоны, все бриты налысо и мечены по древнему Янешеву обычаю литерой "V". Хенриксон сглатывает и смотрит на привезённые ящики с патронами и четыре ведра водки. Быстро расписавшись в документах, которые ему подал весёлый майор в форме тайной полиции, он идёт к нам. Гуманизм в нашем деле — это главное, поэтому всем бритым заключённым выдают сигареты. Над полигоном поднимается дымок. А у нас уже руки дрожат от нетерпенья. И вот выводят первую десятку. Мы по старому обычаю приставляем пистолеты к затылкам. Передо мной стоит девушка, она тихо молится. Явно солдат, такому хладнокровию я бы позавидовал. Хотя, на самом деле большая часть военных уходит молча. Они не министры и бюрократы, их видно издалека по выправке, они не умоляют, они молчат. И правильно - хотели войны и свинца - получите, распишитесь! Хенриксон, после оглашения приговора, черпанул из ведра с водкой кружку, жадно выпил и не своим голосом аки дьявол в истерике проревел: — Фаяр! Залп. Первая десятка отправляется в пропасть. Быстро подводят вторую. Рука, впечатлённая отдачей пистолета, просит ещё. Теперь передо мной мальчик, чем он провинился перед властью — непонятно, но при Каспере Эспере все за всех отвечают, поэтому ему конец. Может и он хотел войны подобной Адамовой, после которой треть населения материка тоже легло в яму? Вновь приговор. Все обвиняются в измене императору и Богу, собственно одному лицу. — Фаяр! Хенриксон принимается за водку из пятилитрового ведра всерьёз. Солдаты со смехом смотрят на нелепого командира расстрельной команды. Но вообще не до смеха. Десятки сменяются быстро. За полчаса мы расстреляли полсотни человек. Жизнь человека стоит восемь грамм свинца. — Фаяр! Через четыре часа у нас перерыв, мы уходим на обед, своими руками по локоть в крови мы берёмся за ложки и, запивая суп с кнедлями водкой, мы весело разговариваем. Теперь мы разговорчивы, нужно отвлечься, забыть эти затылки и эти лица. Я рад, что мы не стреляем простой народ, как это делают полицаи с бунтовщиками или преступниками. Они обычно плачут и ненавидят. Дворяне же гордые и ненавидеть нас не могут, ибо знают — мы лишь псы и выполняем Его приказ. Обед кончился, и мы стреляем до вечера. Как только ров полностью полон, из-за здания выезжает трактор и равняет глубокую яму, в которой покоятся восемьсот дворян, белая кость Верлинской нации. Меченые изменники. Солдаты уезжают, ну а мы приканчиваем остатки водки. Я иду к лавке, на ней появляются всё новые и новые надписи. Кроме имён и титулов здесь пишут проклятия в адрес императора и всей судебной системы империи. Я, смеясь от хмеля в голове, думаю, что эту лавку, как предательницу, тоже придётся расстрелять. Я за этот день расстрелял восемьдесят человек. Это почти рота. Я палач. Я страшнее пулемёта. Но зато я избавляю народ от сидящей у него на шее аристократии! Это меня слегка успокаивает. Но не сильно. На воле мне не будет места, да и с женщинами ничего не выйдет, уж слишком много я их убил. Нас сажают в грузовик и мы, пьяные, едем домой в казарму. Хенриксон тихонько спит у меня на плече. Бедный мальчик, за какие грехи его назначили командовать палачами? Ну ничего, мы выспимся. А завтра всё повторится. Шёл семьсот шестьдесят первый год. *** Вторая расстрельная команда знаменитого Эрихова полигона ликвидирована в семьсот семьдесят первом году, с приходом к власти Франца Иосифа фон Меретихкёрбиса. Расстрелянные этой командой сорок тысяч человек реабилитированы как жертвы Касперовских репрессий. До Демобилизации пятого номера оставалась неделя.