кирилл умер

кирилл тоннами ел таблетки. кофе, шоколад, бананы, фрукты, — тоже, но от таблеток он был без ума. буквально. раньше ему давали какие-то детские, с ёжиком на упаковке, потом пиковит и противоаллергические. когда он воткнул ручку в предплечье одноклассницы, стало ясно, что витаминами не обойтись. но таблетки равносильны украшениям. они редко помогали. одна химия. приходилось курить травку, ведь природа — это здорово. кириллу было хорошо. классно, до соплей весело, галлюциногенно. великолепно. но за всю жизнь никто ему так и не сказал: «ты столько всего пережил, столько привнёс, столько всего умеешь, но в моих объятиях ты всё тот же маленький мальчик, которого я буду оберегать». потому что ничего он не умел и никого у него не было, кроме маленьких друзей в обёртках, которых он скуривал на завтрак. кирилл подыхал. он знал это, и ему было похуй. умереть от психостимуляторов — это всё, что ему оставалось, поэтому гореть в тачке не очень-то хотелось. он много думал, когда трезвел. представлял, что всем вокруг страшно, если бы он решил по пьяни суициднуться. что его бы молили не вытаскивать нож из груди, иначе он погибнет. молили. молили. молились. впрочем, трезвым он практически не бывал. кирилл горел. медленно и безвкусно. в начале жизни, когда в лагере прокалывал всем уши раскалёнными иголками. в юношестве, когда впервые выпил водки, играя в «о́ниблэйд» с друзьями. в молодости, разноцветной и восхитительной, где из-за сбитой девочки — у которой органы навылет, — можно засветиться в новостях. и в старости. ранней и не такой весёлой. если бы не палёные волосы, седина видно разрослась бы по всем корням. ещё школа научила, что волосы, у которых несколько раз щёлкнуть зажигалкой, сгорали быстро. а так хотелось вывернуться от чего-нибудь внутривенного. кирилл умер.