Пока горят звёзды

У Чайльда сломан нос, а у Люмин разбита губа. У Чайльда наспех вправленное плечо ноет так, что он его не чувствует, а обмотанную вокруг шеи тетиву он едва успевает снять у Люмин сломана половина рёбер, а пшеничные волосы на затылке слиплись и превратились в красное кубло. Люмин сносит Чайльдом стены, дробя вековой камень в крошку об его голову, а после Чайльд выпускает несколько десятков молний в озеро из которого она не успела выбраться. Маленькая и юркая, она хватает его за больную руку и перебрасывает через плечо, укладывает на лопатки. Запрыгивает на него сверху — по ощущениям, будто скала упала, и метит локтём в горло. — Почему остановилась, путешественница? — У Люмин в глазах взрываются звёзды и рождаются новые миры, они разрывают Чайльда, поглощая всего без остатка. — А ты? — продолжая давить ему локтём на горло, Люмин опускает взгляд вниз — между рёбер ей упирается стрела, которой хватит, чтобы пробить грудную клетку насквозь. — Хочу смотреть на юную госпожу как можно дольше, — Чайльд тянет руку к её лицу и не обращая внимания на тихий рык проводит пальцем вдоль виска, стирая дорожку крови, убирает взлохмаченные, грязные пряди за ухо, чуть щекоча его. В её причёске больше нет нежных белых цветов — Чайльд её испортил, но так почему-то стало лучше. Это смешно и Чайльд, не сдерживаясь, смеётся. — Ведь в такие моменты ты прекраснее всего. Она закатывает глаза, недовольно кривится, и в изломе её губ больше презрения и надменности чем у всей Снежной разом. Свободной рукой Люмин откидывает его ладонь, шлёпув по ней так легонько, как будто не она сейчас пытается сломать ему гортань. Тарталья смеётся и, перехватив её запястье, тянет к себе — невесомо целует сбитые костяшки и трётся носом о тыльную сторону. Проходится кончиком языка между пальцев, намеренно щекоча, и на языке остаётся привкус железа. — Ты такая вкусная, путешественница, — Чайльд едва ощутимо кусает её за пальцы, втягивает их в рот. — Так бы тебя и съел. А ты бы хотела съесть меня? Он проводит ладонью по голому бедру, забираясь под рваный подол платья, и гадает, сломают ли ему за это что-нибудь или нет. Даже сквозь ткань перчаток чувствуется насколько горячая у неё кожа. Люмин фыркает, убирает локоть с горла и, выдернув свою ладонь, зажимает ему рот. Наклоняется так, чтобы потереться полной грудью о его грудь, и Чайльд не может сдержать рваного выдоха. Треснувшие рёбра ноют от каждого тычка. — Пожалуйста, никогда не флиртуй так с девушками, — Люмин говорит это своим обычным тоном, но её губы касаются его виска и уха. Её запах щекочет нос и оседает на языке вязкой потребностью укусить, а от презрительно-командного тона становится слишком хорошо. — Это просто ужасно. Она медленно двигает бёдрами, играючи трётся об него, её грудь практически лежит у него на лице, но надменность из её взгляда никуда не исчезла. От этого взгляда пробирает до самых костей, и дикое желание обладать начинает с удвоенной силой клубиться внизу живота. Чайльд кладёт обе ладони ей на талию, ведёт вниз, намеренно задирая платье, и впиваясь в ягодицы что есть силы, вжимает её в себя. Толкается вперёд и тоже трётся об неё. Лижет зажимающую его рот ладонь и призывно смотрит, поигрывая бровями. — Зато сработало! — невнятно бормочет он, проходясь кончиком языка по её руке. — А я ведь тебе с первой встречи говорил, что я сладенький! — Помолчи, — Люмин закатывает глаза, а потом целует. Резко и властно, сминая его губы и проталкивая язык внутрь. Она ведёт и ласкает так же, как и дерётся — жестоко и напористо, зарываясь ладонью в волосы на затылке и сжимая их. Они сталкиваются лбами, намеренно кусаются и рычат, как дикие животные. Кровь Люмин на вкус оказывается совершенно обычной. Горячая и солёная, она смешивается с его собственной и этот сладко-солёный вкус моментально кружит голову и пьянит. Чайльд смотрит в её полуприкрытые, темнеющие глаза, любуется тем как трепещут ресницы, чувствует, как она улыбается и пожирает его взглядом в ответ. Люмин отстраняется всего на мгновение, чтобы тут же впиться жадным поцелуем ему в шею. Она едва прикусывает кадык, а потом втягивает тонкую кожу в рот, чуть оттягивая и посасывая. Скользит вдоль шеи губами, опаляя сорванным дыханием и, наслаждаясь, жадно втягивает его запах. Дёргает ворот рубашки и кусает то место, где шея переходит в плечо, нетерпеливо двигает бёдрами, продолжая сжимать его волосы. Люмин выгибается в его руках, стонет так громко, призывно, трётся бедрами о его пах и смотрит так жадно и требовательно, что ей просто невозможно отказать. Они оба слишком голодны. Чайльд дёргает застёжки на спине, по большей части вырывая их, отчего Люмин недовольно шипит и болезненно кусается, поспешно стягивая платье вниз. Полная грудь с нежно розовыми, затвердевшими сосками выглядит даже лучше, чем он мог себе вообразить. Не то чтобы он постоянно об этом думал. Под рёбрами у Люмин огромные ссадины, а на солнечном сплетении уже наливается синяк, но это не портит впечатление. Чайльд не разменивается на ласки и сразу сжимает её грудь, выкручивая и теребя соски. — Она очень мягкая и тяжёлая, — он любуется тем как его затянутые в чёрную ткань пальцы смотрятся на бледной коже, как грудь проминается под пальцами, пока Люмин нетерпеливо скулит и резко двигает бёдрами. — Как ты только не падаешь пока бегаешь? — Так меня же всякие агенты Фатуи ловят, — Люмин немного меняет позицию и тянет его за волосы вверх, заставляя сесть. — Займи свой рот, Чайльд. — Конечно, юная леди! — Она вжимает его голову себе в грудь, недвусмысленно требуя, и Чайльд послушно начинает покрывать её поцелуями. Он выкручивает один сосок, а второй берёт в рот, тут же начиная обводить языком и посасывать. Легонько прикусывает, оттягивая и лаская — получается резче и грубее, чем он хотел, но Люмин не прекращает стонать и сжимать его волосы. Люмин стягивает его пиджак и расстёгивает рубашку, в процессе царапая и нажимая на покалеченные места, а Чайльд проникает одной рукой под её шорты, сдвигает в бок тонкую и уже влажную ткань трусиков. Это жутко неудобно из-за позы, но они слишком торопятся, и стоит ему только почувствовать какая же она там мокрая и горячая, как он забывает дышать. Слишком приятно. Люмин сжимает бёдра, дёргается, пытаясь насадиться на пальцы. У неё такое выражение лица, что Чайльду кажется, что ещё минута промедления — и она свернёт ему шею. — Какая же ты жадная и нетерпеливая, — он проводит пальцами между её ног, раздвигает нежные складочки и давит на клитор. Из неё течёт так обильно, что рука тут же становятся мокрой и пальцы легко входят внутрь. — Попрыгаешь для меня, юная леди? Терпкий запах её возбуждения заставляет рот наполняться слюной. — Если это единственное, на чём можно попрыгать, — не прекращая дрожать и двигать бёдрами, огрызается Люмин, подставляя шею и грудь под поцелуи, — то конечно. Недовольный тон никак не вяжется с румянцем и диким взглядом — всё это так смешно. И прекрасно. — Не переживай, дорогая путешественница, для тебя найдём что угодно, — добавляя третий палец, Чайльд тут же начинает их сгибать, толкаясь как можно глубже, старается стимулировать клитор, но в такой позе его движения ограничены. Хорошо, если он вообще хоть немного попадает. Люмин внутри узкая и очень горячая, проникать в неё пальцами так же здорово, как и попадать стрелами, когда она не успевает отразить его атаку. Их движения очень резкие и грубые, поцелуи смазаны и похожи на укусы диких животных. Люмин скулит в его губы, дёргается и дрожит. Её стоны такие сладкие, призывные, а внутри неё всё так хлюпает и требовательно сжимается от желания, что Чайльду кажется, что ещё немного и он кончит даже не прикасаясь к себе. Люмин кусает его в шею, впивается в плечи и, прогнувшись, стонет и всхлипывает. Её горячие стеночки сжимаются так плотно, что Чайльд едва может пошевелить пальцами. Она содрогается всем телом, а потом безвольно повисает на нём, загнанно дыша ему в шею. Чайльд аккуратно переворачивает их, укладывая Люмин на спину и начинает покрывать невесомыми поцелуями её лицо. Её затуманенный взгляд проходит сквозь него, пока Чайльд шепчет ей на ухо всякие глупости, за которые она бы точно его убила. Он медленно вынимает из неё пальцы, от чего Люмин недовольно всхлипывает и, ругаясь, сжимает его член через брюки. Собственное возбуждение уже отзывается болезненными ощущениями. — Я знаю, что я хорош, но не настолько, чтобы ты умерла от восторга, — Чайльд поспешно растёгивает ремень и стягивает штаны вместе с нижним бельём. — Так что, дорогая моя, не будь эгоисткой. — Если ты продолжишь столько болтать, то я точно засну со скуки, — всё ещё немного вялая после оргазма, Люмин задирает платье и стягивает с себя шорты и трусики. На нижнем белье изображены пиро слаймы, это ужасно. Небрежно отбросив одежду в сторону, Люмин разводит ноги пошире — она настолько мокрая, что даже ягодицы блестят от смазки. Проводит пальчиками вдоль влагалища, а после вставляет их внутрь. — Мне долго тебя ждать? Она ласкает себя, смотря ему в глаза, намеренно провоцируя. Раздражая и заигрывая одновременно. — Твою мать! — Чайльд рычит и пережимает основание члена так, что перед глазами вспыхивают чёрно-белые круги. — Твою мать! Ты просто невыносима! — Твоё лицо! — Люмин смеётся так громко и надрывно, что перестаёт себя ласкать и заваливается набок. — Маленький предвестник обиделся? Она стучит ладонью по земле, а Чайльду хочется приложить её об эту землю головой. — Ну разве я могу на тебя обидеться? — не церемонясь он хватает её за талию и переворачивает на живот. Грубо дёргает, так что трава под ними скрипит и, поставив Люмин на колени, вынуждает задрать бёдра. — Ты слишком милая, чтобы на тебя можно было злиться. Не позволяя ей ответить, Чайльд задирает платье и шлёпает её по ягодицам. Удар получается таким звонким, что даже заглушает недовольный вскрик. У Люмин очень нежная алебастровая кожа и идеальная задница, на которой тут же появляется красный отпечаток. — Ну конечно... господин предвестник… — каждое её слово сопровождается шлепком, но Люмин не замолкает. Только стонет и призывно прогибается, крутя бёдрами. — Совсем не злится… — Хорошая попытка, продолжай в том же духе, и у тебя обязательно получится, — Чайльд последний раз бьёт её по уже горящей заднице, а потом проводит ладонью вдоль влагалища. Собирает обильно вытекающую смазку и торопливо размазывает её по члену, пережимая его вдоль основания. Кажется, что он готов кончить только от осознания, что она, податливая и горячая, влажная и нетерпеливо дёргающая бёдрами, наконец-то лежит под ним и хочет большего. Не жалея и не нежничая, Чайльд входит в неё одним резким толчком, погружаясь на полную длину, так что их тела соприкасаются со шлепком . До безумия горячая и восхитительно узкая Люмин принимает его с громкими протяжными стонами, а сам Чайльд замирает на несколько секунд, наслаждаясь ощущениями. — Великолепно! — Чайльд зарывается ладонью в пшеничные волосы Люмин и собрав их на затылке оттягивает, толкается на пробу несколько раз, практически полностью выходя из неё. Люмин оглядывается на него через плечо и смотрит до того обжигающего жадно и требовательно, что это заводит ещё сильнее. Она ничего не отвечает, но подаётся бёдрами назад, резко насаживаясь на его член, и Чайльд начинает двигаться, подстраиваясь под её ритм. Тяжёлое дыхание и надрывно-громкие стоны, рваные толчки и звонкие шлепки влажных бёдер. Тарталья тянет её за волосы, вынуждая приподняться и не прекращая толкаться, прижимает спиной к себе. Они целуются, переплетаясь языками, обмениваются болезненно-приятными укусами. Люмин закидывает руку назад и хватаясь за его плечо старается притянуть как можно ближе к себе. Внутри она сжимается от каждого его толчка, и её пышная грудь с напряжённо торчащими сосками подпрыгивает в такт движениям. Он зарывается лицом в её затылок, и влажные волосы щекочут нос. Люмин пахнет кровью, потом и бесконечным, дурманящим голову желанием, что оседает на языке. И Чайльд проводит языком вдоль её затылка, кусает и тут же втягивает нежную кожу, желая оставить как можно больше следов. Заявить на весь Тейват, что путешественница занята. — Люмин… Люмин… — как заведённый повторяет Тарталья, сжимая её в объятиях и покрывая её шею поцелуями и укусами.. — Моя… Не отпущу... Вместо ответа Люмин целует его, и Чайльд окончательно растворяется в ней.