My immortal rose

Хёнджин мажет губами по шее Феликса, пока тот, чуть прогибаясь под ним, сбито дышит. Горячие губы на мгновение касаются мочки уха, длинный язык цепляет серьгу в виде кольца и чуть тянет её. Ли держится дрожащими пальцами за винтажную рубашку старшего, закрывает глаза, кажется, насовсем забывая, что такое воздух. — Тебе так идёт винтаж, Джинни. Это точно твой стиль, — Хван беспорядочно водит руками по животу Ликса, поддев укороченную футболку. Он знает. Он знает, что выглядит неотразимо с новым пепельным цветом волос, золотыми серьгами в виде полевых цветов с тёмно-синими камушками по середине и в этой молочной атласной рубашке, украшенной бледно-голубым и белым кружевом. Он знает, что его глаза, такого же глубокого синего цвета, что и камни в серьгах, завораживают своим свечением в темноте просторных и тихих, почти мёртвых покоев. Он знает, что Ли понимает, кто перед ним. Но это совсем не пугает Джина, ведь, если что, он доверит этому человеку даже своё бессмертие. — И давно ты знаешь? — парень останавливает себя, садится рядом с Ли, что теперь еле дышит, чуть покраснев, упирается головой в спинку кровати из тёмного дерева. На его щеках светом луны за красным стеклом огромных окон блестят солёные дорожки, и Хван даже пугается того, что всё испортил, но вида не подаёт. — Нет, — Феликс подвигается ближе к краю огромной постели, падает на неё спиной и кладёт руку себе на лоб. Его низкий, чуть шипящий голос сейчас немного подрагивает, — я лишь вчера узнал. Ты ведь сам пригласил меня сюда жить, потому что не хотел, чтобы я мучился со съемной квартирой. Мне было так интересно прошлое этого поместья… Я зашёл в музей и понял, что ты вовсе не человек, когда заметил тебя на одной из заказных картин старых владельцев. На них ведь есть даты. Я бы никогда не подумал, что в нашем мире и правда существуют вампиры. Знаю, ты запретил заходить туда, но любопытство было сильнее меня. Прости. — Всё в порядке, мой цветочек, — Хван зарывается длинными пальцами в светлые и мягкие, словно пух одуванчика, волосы Феликса, глядит на него мягко, с невыносимой лаской и тоской во взгляде, поглаживая его лоб большим пальцем, украшенным золотым кольцом с таким же камнем, что и в его серьгах. Он улыбается ярко, показывая зубы, и острые клыки наконец предстают взгляду Ликса. И чёрт, ему даже нравится, как выглядит такая улыбка его хёна. А глаза его всё так же светятся голубым, пока вся остальная комната, из-за светлой ночи окрашена в ярко-красный цвет. — И то, что ты узнал обо всём этом сам, даже лучше. Самое главное, чтобы ты не боялся меня, потому что я никогда не позволю себе причинить тебе боль. — Для меня было очень тяжело принять факт того, что у вас не красные глаза, и вы не боитесь солнца… Видимо, если люди и знали о таких, как ты, то популярная культура всё исказила до невозможного. Знаешь, именно ты всегда вызывал у меня подозрения… Я часто позволял себе приписывать тебя к чему-то сверхъестественному, и к вампирам в том числе, но… Я никогда и не подумал бы, что это окажется действительностью. Да и ты больше на ангела похож. Такой прекрасный... И да, я не боюсь тебя и доверяю тебе: знаю, что для тебя это очень важно... Знаешь, я просто думал, что мой парень одержим старомодными штучками вроде проигрывателей, старых фотографий и картин. И ещё твой стиль… Чёрт, это было так очевидно, что ты не человек, но я этого не понял. Ты же не обижаешься на меня за это? — Чего ты? Всё в порядке. Я не думаю, что это та причина, по которой я должен обижаться, Ликси. — Если ты вампир… Чьей кровью ты питаешься? — Феликс вдруг подрывается, глядя прямо в синие глаза напротив так заворожённо. — Начнём с того, что мне нужна только твоя кровь, — Хван, улыбаясь, закрывает глаза, когда Ли удивлённо глядит на него, стягивая пальцами мягкую ткань одеяла. Может, это был страх? — Это тяжело объяснить, но, если кратко, мы нуждаемся в крови очень редко. Где-то раз в год нас накрывает жажда. Но жажда сильно возрастает и повторяется чаще, когда мы влюбляемся. И в такие моменты нам нужна кровь только тех, кто является нашим предметом обожания, потому что эти чувства требуют слишком много энергии, а на то, чтобы их показать нужны ещё и силы… Поэтому для вампиров, разбитое сердце — смертельная ловушка. Мы просто рассыпаемся в пепел. Конечно, если этот человек или вампир погибает, тратить энергию на выражение чувств не приходится, но это тоже ранит. Однако, если ты не готов, я переживу как-нибудь на крови из запасов. Для моего здоровья это будет не очень хорошо, но я знаю, что это не так уж и легко: решиться стать донором сил для меня. Вместо ответа Ликс просто протягивает парню свою руку, давая полное согласие. — Ты в этом уверен? — Абсолютно. Нет, это не страх. — Мой цветочек, — мягко шепчет Хёнджин, поднимается с кровати, рукой отодвинув полупрозрачную ткань, которая, словно щит, скрывает происходящее на постели, и включает мягкую лампу, что стоит на прикроватном столике. А Феликс вновь ложится на спину, раскинув руки над головой. Эта кровать кажется ему слишком большой, потому что его ноги всегда были далеки от края. — А какой именно цветочек? — Ли пристально следит за мягкими движениями фигуры старшего за полупрозрачной тканью занавесок, который в темноте пытается найти что-то в огромном шкафу. Кажется, он нашёл то, что искал, поэтому Джин развернулся в сторону постели и в это же мгновение оказался у неё. От него отходила холодная чёрная дымка, которая стелилась по полу и исчезала, но по телу Ли пробежали мурашки. — Роза, как бы скучно и неинтересно это не звучало, — светловолосый откидывает рукой занавес и тут же оказывается на бёдрах Ли, глядя на него очень странно, будто потеряно, но младший не успевает произнести и слова, как пухлые, словно налитые вишнёвым соком, губы касаются его шеи. Большие ладони двигаются беспорядочно по торсу человека, пока тот лишь и может, что ронять по покою тяжелые вздохи, чувствуя приятное жжение в области шеи. Он понимает, что десятки красных, налитых кровью следов уже красуются там, но Хван, кажется, желает не этого, и Феликс смекает. — Укуси меня, я разрешаю, — звуча чуть ли не на самое ухо, низкий шёпот вызывает внутри Джина странную радость, смешанную с благодарностью. Феликс либо очень смелый, либо безумный, и оба варианта кажутся вампиру интересными по-своему. Он отстраняется, позволяя младшему уронить свою голову на удобные подушки, и, завязав волосы в хвост тёмной резинкой, которую так старательно искал до этого, снова склоняется над ним, касаясь лбом его лба. Этот жест, как и всегда, был своего рода благодарностью, потому что Джин действительно страдал от недостатка сил последние пару недель. Они вместе уже достаточно давно, больше полугода, и за всё это время он успел хорошенько измотать себя и свою душу. Не зная, как подойти к этому вопросу правильно, чтобы не испугать Ликси, не навредить ему, он и правда боялся, но посчитал хорошим вариантом, чтобы его поместье само рассказало Феликсу о личности Хвана. И его решение оказалось абсолютно правильным. Сердце Ли от незнания и непонимания происходящего сейчас без устали бьётся в бешеном темпе, пока Хёнджин гипнотизирует взглядом его сильную шею. Феликс цепляется пальцами за мягкую ткань атласной рубашки, прикрывая от всё же небольшого волнения глаза. Пусть он полностью доверяет тому парню, что навис над ним прямо сейчас, он все же боится боли, но, схватившись за плечи старшего, справляться со страхом немного легче. У Ликса редкая кровь, универсальная, а это значит, что Хёнджин сейчас может почувствовать что угодно, но только не вкус обычной человеческой крови на губах. Однако медлить дальше он не может, поэтому прикрывает веки, и его острые, словно нож, клыки всё же проникают под мягкую кожу совершенно безболезненно, неощутимо. Феликс понимает, что его укусили лишь тогда, когда чувствует, как горячие ручейки текут по коже, а Джин принимается слизывать их, мягко поглаживая рукой его шею с другой стороны. Вкус необыкновенный, сладкий и приятный, будто что-то вроде сахарной ваты с запахом розового масла сейчас тает на языке. Так знакомо. Тепло разливается по телу, а сердце, как ему кажется, светится. Ссадины и шрамы на всем его теле, которые не сходили годами, исчезают. Эти ощущения действительно нравятся Хвану. Он чувствует прилив сил, но понимает, что ему нужно остановиться прямо сейчас, иначе младший пострадает. И он останавливается, открывает глаза, зализывая две раны в виде маленьких точек, чтобы они исчезли. И они действительно пропадают, когда парень для уверенности касается их пальцами, слабо отсвечивая голубым по медовой коже. Не зря же Хёнджин является магическим существом. Парень отстраняется, но не успевает он и отпустить шею Ли, как тот, схватив его за рубашку, притягивает к себе и целует. Кажется, в голове младшего сейчас беснуются черти, но ему как-то плевать. Его руки чуть дрожат, но он, не обращая на это внимание, стягивает с него резинку и вплетает пальцы в длинные волосы Хвана, касается разгорячённых губ так мягко, отчаянно, словно это — последний раз, когда Ли может его коснуться. Феликс совсем забывает о воздухе, лишь касается вишнёвых губ снова и снова, пока Хёнджин не берёт всё на себя и не запускает свои ледяные ладони под тонкую и короткую футболку. Человек приоткрывает губы, выдыхая от неожиданных прикосновений, и тут же ощущает то, что Хван действительно отвечает на его беззвучные мольбы об отдаче. Мольбы о любви и её физическом проявлении. Джин играется с его языком, проводит по ровной линии зубов, а Ли лишь теряет воздух, словно беспомощный, цепляясь за его плечи и изгибая брови. Внизу живота приятно тянет, а на щеках красуется яркий румянец, пусть его не очень хорошо видно в почти полной темноте, украшеной красным светом из окон. Лампа за занавесом не спасает от тьмы, но Ликс знает, что это стихия Хёнджина, поэтому даже и не думает просить старшего включить свет для удобства. Да и красный отсвет на коже так нравится ему. Ледяные ладони оказываются всё выше, вырисовывая странные узоры на разгорячённой коже, а ненужная ткань вдруг оказывается отброшена в сторону между занавесками. Ли всегда ощущал себя некомфортно, когда на нем не было хоть какой-то одежды, но он доверял Хвану. Всегда доверял ему своё тело, и ещё ни разу тот не позволил себе слишком много. Но сегодня Ликс действительно хочет, чтобы тот разрешил себе перейти черту, поэтому отстраняется, попросив Хвана перевернуться, и сам усаживается на его бёдра, обхватывая своими его тонкую талию, а шею, такую же холодную, как его же пальцы, ладонями. Хёнджин вовсе не кудесник и не волшебник — Хёнджин это его абсолют. Лучше, добрее и интереснее него нет ничего и никого на свете. И в темноте. Ликс, не отрываясь от губ Хвана, торопливо расстёгивает его рубашку. Пуговки маленькие, неудобные, но парень на удивление быстро справляется с ними чуть трясущимися руками, тут же сбрасывает ненужную ткань с плеч Джина, а тот уже сам откидывает её подальше в сторону. Руки человека дрожат от такой их близости, потому что за всё это время дальше простых поцелуев они не заходили, и Ли не очень радовали мысли о том, что Джин увидит его без одежды, увидит его шрамы, ведь он очень хорошо видит в темноте. Хван обхватывает его ладошки своими, отстраняясь, целует его в висок, пытается успокоить, понимая его волнение, отвлечь от переживаний, нашёптывая комплименты на ушко, но Ликс не перестаёт ощущать дискомфорт от мыслей, роящихся в голове. Старший вновь опускается к шее, оставляя мягкие, еле ощутимые поцелуи на каждом квадратном сантиметре, спускается к ключицам, чуть кусая их клыками, но потом зализывает, как бы извиняясь. Младший шипит, не от боли, а от неожиданности, заливается ещё большим румянцем, когда Джин спускается ещё ниже к груди, вновь оставляя розоватые, пахнущие вишней следы на сотнях маленьких шрамов, истории которых Феликс уже сам плохо помнит, зная лишь то, что большинство из них появилось, когда он гулял с другом и упал со второго этажа, полазив по заброшенному зданию. В голове так пусто, ни одной мысли, ведь она заполнена парнем, который сейчас мягко оставляет губами следы на его груди, отпустив его руки, ледяными ладонями поглаживает его талию, и слов связать совсем не получается. Ли лишь цепляется пальцами за плечи старшего, оставляя длинными ноготками следы, когда тот языком проходится по соскам, чуть прикусывая их. Мягкий стон, раздавшийся ну слишком громко, катится по покою, словно гром, отдавая в кончики ушей, и выбивает Хёнджина из колеи. Он на мгновение останавливается, но после продолжает. Вновь прильнув к такой сладкой шее, парень пальцами массирует чуть покрасневшие соски младшего, сжимает их, прокручивает, выбивая из того тяжёлые вдохи и стоны, которых Ли совершенно не хочет выпускать из своей груди, но контролировать это не в его силах. Небольно кусая его опять, но уже играясь, Хван улыбается. Грудь Ли тяжело вздымается, и Джин вдруг опускает голову, касаясь лбом этой самой груди. Слишком всё хорошо идёт, а он не привык к тому, что в жизни бывают белые полосы, поэтому по его ледяным и бледным щекам бегут слезы, которых младший не замечает. Оно и к лучшему, ведь он такой же. А на душе старшего и правда так спокойно и тихо. Ведь Феликс совсем рядом и не боится его. Это самое главное. Ликс вдруг оказывается вжатым в мягкий матрас, а Хёнджин касается губами еле заметных шрамиков на торсе человека, заставляя того чуть ли не задыхаться в смущении. Ощущения и правда приятные, но зачем Хван это делает? Закончив с этим, хён приподнимается, опускает руки на ремень младшего, как бы уточняя точно ли этого Феликс хочет. Лишь сейчас человек замечает на правой ключице вампира чёрную татуировку в виде минималистичной розы, которую уже где-то видел, но не мог вспомнить, где точно. — Не спрашивай, а просто делай, — звучит слишком тихо, почти неслышно, но ясно и доходчиво, поэтому Джин быстро расправляется и с широкими джинсами парня, и с его бельём. Феликс снова чувствует себя некомфортно, желая прикрыться и убежать, но Хван опускается ниже, еле ощутимо касаясь губами чувствительной кожи его бёдер. Он знает. Знает о постоянных загонах Ликса по поводу его внешнего вида, его ног и лица. Знает, что его цветочек себя ненавидит. Ли хорошо помнит, что Хёнджин обещал расцеловать его бедра и каждый шрамик на его теле, если тот позволит переступить черту, в день, когда младшему было особенно тяжело справляться с ненавистью к самому себе. Но человек даже и не думал, что Джин и правда сделает это. — Я ведь обещал расцеловать каждое пятнышко-веснушку на твоём лице, чтобы ты полюбил их всех и перестал царапать своё личико. Я это сделал? Сделал, — Хван вздымается над младшим, касается холодными пальцами его щеки и кажется таким мягким и добрым, словно плюшевый мишка. — Я обещал коснуться губами каждого шрама на твоём теле, чтобы ты понял, что в них нет ничего отвратительного кроме их историй. Я это сделал? Сделал. Я обещал когда-нибудь расцеловать твои прелестные бёдра, чтобы ты понял, что они невероятно красивые и чертовски сексуальные. Я это сделал? Сделал. Мне не зачем говорить глупости вроде «я люблю тебя» или «ты мне нравишься», если я могу показать свои чувства поступками. Слышишь меня, цветочек? Холодные ладони вновь гладят Ликсины бёдра, а тот лишь и может, что плакать в ответ, глотая слёзы, потому что Хван ну слишком дорог ему, и Ли не понимает за что ему досталось такое чудо. Наверное, в прошлой жизни он сделал что-то невероятное для кого-то, спас чью-то жизнь. Вишнёвые губы оставляют розоватый след от бальзама и на лбу Феликса, затем на висках и щеках. Хван смотрит прямо в его глаза, в которых так светятся любовь и благодарность, что вряд ли можно было хоть как-то их измерить, но Джин хорошо видит, насколько они были огромными. — Тише, мой мальчик, не плачь, — мягкий шёпот чуть ли не в самые губы и мимолётный поцелуй в их уголок трогают за душу, и Ли вновь обнимает старшего, вжимаясь носом куда-то в его грудь. Он чувствует вину за то, что прервал такое важное дело своими слезами, отстраняется, роняя голову на подушки и закрывая глаза, но, кажется, раз Ликси его горячие слёзы не мешают, то они не мешают и Джину, поэтому он перехватывает такие ненужные сейчас слова, пытающиеся сорваться с губ, мягким, еле ощутимым поцелуем, поглаживая талию Феликса. Это уже слишком, поэтому у Ли сдают все тормоза, и он вновь цепляется пальцами за плечи старшего, прижимается к нему всё ближе. Странный холодок ниже пояса заставляет его открыть глаза и всё-таки почувствовать ледяные ладони старшего, гуляющие по его коже там, внизу. Воздух у Феликса кончается мгновенно, а Хван сам опускается куда-то вниз и вновь принимается покрывать поцелуями его шею. — Не медли, Джини, — сдавленый шепот бьёт в голову, но Хван хорошо контролирует себя, отстраняется, однако удерживает меж их лицами совсем маленькое расстояние, глядя прямо в глаза, чуть не касается кончиком носа носика Ли. Он внимательно рассматривает пятнышки на лице младшего, но этот его взгляд кажется Феликсу таким неправильным: слишком влюблённым и привязанным, будто зависимым. И он оказывается совершенно правым. Чёрт тебя побери, Хван действительно зависим от Ликса, не только на физическом, но и на ментальном уровне. За изучением этого пристального и мягкого взгляда, парень совсем не замечает, как ледяные ладони Джина уже спускаются к его бёдрам, мягко сжимают их, поэтому шумно и тяжело выдыхает прямо старшему в губы, прикрывая глаза, от чересчур приятных контрастных касаний, прогибается в спине, отбрасывая голову назад. Ледяные пальцы аккуратно, стараясь касаться еле ощутимо, что у них прекрасно выходит, и не спеша скользят вверх-вниз по разгорячённой долгими поцелуями коже. Совсем не глядя, Хван мягко дотрагивается до уже пульсирующей от невнимания головки члена Ликса, большим пальцем размазывает естественную смазку и улыбается, вновь касаясь покрасневших губ Ли. Он делает слишком много, а человек не может сделать ничего, кроме как отвечать на его мягкие, кажется, немного ленивые поцелуи, растягивая их и сбито дыша, да впиваться пальцами в его сильные руки, чувствуя себя в безопасности даже тогда, когда он чётко чувствует, как холодная рука Хёнджина двигается уже быстрее, чуть сжимает горячую плоть, неощутимо, но доставляя больше удовольствия, от чего младший почти задыхается. Хотя, может, задыхается он в приятном парфюме Хвана, а может, во всем нём сразу, просто не понимает этого. Звёзды, красивой россыпью уже сияют перед закрытыми глазами, Ли чувствует приятный холодок, пробегающий по всему телу, словно мороз, сильнее впивается пальцами в холодную кожу Джина и, не сдерживая себя, стонет звучно и мелодично, отчего мурашки пробегают у обоих. Свободной рукой Хван касается чувствительного места за ушком Ликси, слыша в ответ довольное урчание, схожее с кошачьим, улыбается, вновь лбом касаясь лба его цветочка. Солёные капли снова бегут по холодной коже, и в этот раз не ускользают от взгляда младшего. Он пугается, накрывает бледные щёки пальцами, но Джин лишь многозначительно улыбается в ответ, глядя прямо в глаза. Чёрт, Феликс должен узнать, что с ним, потому что до этого дня ничего подобного Ли не видел, но, кажется, лучше спросить об этом позже. Хван никогда не плакал при нём. Тем временем удовольствие от прикосновений и движений старшего нарастает, поглощает всё, что находится сейчас в голове Ли, заставляет чувствовать даже внутри себя этот приятный запах вишни. Ликсу кажется даже, что запах этот не от дорогого парфюма, а так пахнет сам Хёнджин, само его тело и душа, потому что он буквально везде, где проходит Хёнджин, и никогда не меняется, оставаясь таким же сладким и натуральным, словно настоящий вишнёвый сок разлили где-то рядом. И Ли абсолютно прав. Чувствуя приятную пульсацию внизу, которая могла означать лишь одно, Феликс впивается пальцами в бледную кожу на плечах старшего, пока его ледяные руки продолжают аккуратно двигаться. Пальцы сами загибаются от приятных ощущений, парень закрывает глаза, тяжело выдыхая, роняет голову, стискивая зубы сильнее. Человек шипит, затем срываясь на низкие, сдавленные стоны, уткнувшись носом в шею старшего, изливается прямо ему в руку, но того это ничуть не смущает. Он лишь улыбается, поднимая голову Ликси за подбородок и ловя губами низкие, шипящие стоны. — Войди в меня, хватит выжидать, прошу, — а дышит младший тяжело, ещё не отойдя до конца от оргазма. В его глазах нет той дымки, что Хёнджин видит в глазах других. Дымки, застилающей взгляд и не дающей мыслям прояснится, отчего они часто жалеют о том, что просят его продолжать. Нет, Феликс точно не пожалеет, поэтому в мгновение оказывается прижатым за руки к мягкому матрасу, всё ещё еле дыша, но уже в состоянии хорошо оценивать происходящее. Хён проводит рукой по воздуху, словно фокусник показывая Феликсу баночку с лубрикантом, которая взялась неизвестно откуда, но этот момент сейчас не так важен. Как только фиолетовая крышка оказывается в стороне, по комнате расползается пока ещё не такой сильный, но уже достаточно слышный запах черники, смешивающийся с вишнёвым парфюмом Хвана, от чего голова идёт кругом. Холодные пальцы проскальзывают мимолётно по разгорячённой коже на бёдрах, а Ли, удерживая зрительный контакт со старшим, решает перевернуться для удобства. И Джин ему не перечит, после мягко проходясь по половинка ледяными руками. Эта особенность его тела так сильно нравится Феликсу, потому что любое его прикосновение ощущается намного ярче и приятнее, отдавая этим холодом даже в кончики пальцев. Предупредив о том, что может быть не очень приятно, Джин всё же проникает в Ли, пока что лишь одним пальцем. Черничный запах смазки и правда разносится по всему покою, и даже приоткрытое окно не помогает, но так куда лучше. Ликси действительно ощущает некий дискомфорт, однако быстро привыкает и к двум пальцам в себе, пока старший мягко гладит свободной рукой его талию и говорит что-то. Хоть Феликс и не вслушивается в его слова, разобрав среди них лишь «мой цветочек», он знает, что они не несут ничего важного, а произносятся Хёнджином для того, чтобы Ли расслабился. Парню и правда куда проще расслабить своё тело, когда Джин говорит с ним. Его голос ощущается по особенному родным и тёплым, а его шёпот разносит тысячи приятных мурашек по коже, и Ли сам не знает почему. Когда и третий палец оказывается внутри, Ликс напрягается, тяжело выдыхая в подушку, в которую уткнулся носом, а старший лишь указывает человеку на то, что ему следует постараться расслабиться, но только если он хочет продолжения этого вечера. Кажется, поставив Ли особенные условия, было куда проще с ним договориться, потому что пальцы и правда скользят внутри него уже куда легче, мягко поглаживая пульсирующие стеночки. — Хён, ну пожалуйста, — так жалобно Феликс ещё не звучал, и его просьба была услышана, поэтому Хёнджин отстранился, чтобы снять брюки и взять презерватив, кажется, вновь используя магию. Неужели так ему проще? Парень чувствует, как его входа касается член старшего, он приподнимается на локти, откинув подушку подальше, и опускает голову, морально готовясь к тому, чего у него ещё не было. Хван входит лишь на половину, давая возможность привыкнуть, и Ликс, выдохнув тяжело и очень громко, показывает, что всё в порядке и парень может двигаться дальше. Хёнджин обводит его талию руками, поднимает и ставит младшего на колени, прижимая спиной к своей груди. Первый толчок вызывает очень странные смешанные чувства, но Ли решает промолчать, поворачиваясь к Джину лицом и целуя так мягко, пока тот набирает скорость, прижимая человека ближе к себе. Холодные руки, оглаживающие талию вызывают приятное тянущее чувство внизу живота, поднимаются выше, очерчивая впалый живот и каждое ребро. Феликс отстраняется, закрывает глаза, не зная куда деть свои руки, хватается ими за спинку кровати, что так кстати находится совсем рядом, пока хён оставляет губами розоватую дорожку следов на его плечах, вновь шепча что-то. Но Ли его совсем не слышит, потеряв своё сознание где-то в непристойных шлепках их тел и собственных низких стонах, раскатывающихся по покою, словно гром, не представляя даже того, что происходит сейчас в голове его парня. Джин вновь притягивает младшего к себе, позволяя ему откинуть голову на своё плечо. Ликс смотрит в потолок, закатывая глаза, и лишь открывает рот, выпуская из себя будоражащие звуки, которые ну так сильно ударяют в голову, что контроль над собой можно потерять. Хочется записать их и слушать вечно, слишком уж эти стоны красивые и сладкие. Холодные пальцы поднимаются ещё выше синхронно обводя ореолы сосков, затем массируя обе покрасневшие бусинки, пока человек, кажется, совсем задыхается от этих действий, в спине красиво изгибаясь, тонет в красноватой темноте покоя, забываясь. А бёдра его двигаются на встречу бёдрам Хёнджина, что вызывает на его лице мягкую, едва заметную улыбку. Хван вновь обвивает его талию, сплетая пальцы с пальцами Ликса, вновь касается губами его виска. Феликс тихнет на мгновение, пытаясь утихомирить в себе чувства, начать понимать, что происходит с ним и с его телом, подавить в себе эти звуки, мыча, но Хёнджин ускоряется, громче и сильнее раздаются такие неправильные, но ублажающие слух шлепки меж их телами, что снова сносит Ли крышу. Он тянется рукой к своему члену, но её вновь перехватывает рука хёна, не позволяя сдаться так просто. Феликс сам попросил его, сам дал разрешение, поэтому теперь ему придётся играть по правилам старшего, и он это прекрасно понимает. Кусая свои губы, он упирается спиной в грудь старшего, жалобно изгибает брови, потому что всё происходящее сейчас никак не вписывается в их ежедневный уклад событий. Парень вдруг сильно сжимает пальцами ладони старшего, очень громко, почти срываясь на крик, стонет, когда Хёнджин проходится по такому чувствительному месту внутри. И тот, понимая это, немного меняет положение. Сильно нажав на спину Ли, просит его вновь взяться за спинку кровати руками, а сам ставит левую ногу на постель и вновь начинает двигаться. А Ликси срывается, опуская ниже голову, почти касаясь своих сжатых до безумия и побелевших костяшек рук, но ему так хорошо от этого всего, что слёзы выступают в уголках глаз, а навязчивые стоны сами срываются с раскрасневшихся губ. Хван гладит его талию, иногда сам глаза закатывает, ведь ему тоже невероятно хорошо. Феликс, словно ангел, возносит его до самых небес, затем роняя его в пропасть, и вновь поднимает к облакам, и это ощущается такими невероятными бабочками в животе, что не описать. Вновь и вновь проходясь по комочку нервов внутри человека, слыша такие громкие и бархатные стоны, Хёнджин неосознанно сжимает пальцами кожу на талии младшего. Не больно, но оставляя после себя красные следы. Слыша такие жалобные, прерывистые мольбы о том, чтобы быть быстрее, теряющиеся в затуманенном удовольствием разуме Ликса, Джин и правда ускоряется, выбивая из Феликса последний воздух. Солёные капельки катятся по лицу младшего, падают на белое постельное бельё, а перед глазами созвездия невообразимые кружатся. Ли вдруг изгибается, упирается лбом в собственные руки, сдаваясь раньше старшего, сжимается внутри, а с губ его срывается тихий, почти неслышный стон. Толкнувшись в Ли ещё несколько раз, Хван тоже сдаётся, кончая в презерватив. Кажется, с Феликса достаточно, поэтому старший быстро разбирается с презервативом, завязывая его и выкидывая в мусорную корзину, укладывает младшего на подушки, потому что он, возможно, совсем забылся в это мгновение, пытаясь отдышаться. — Всё хорошо, цветочек? — Хёнджин ложится рядом, накрывая и себя, и Ликси одеялом, обнимает его за талию, поглаживая по влажным волосам. Младший лишь кивает в ответ укладывая голову старшему на грудь. Ему и правда сейчас было совсем не до того, чтобы обсуждать со своим парнем свои переживания, ведь ему нужно было ещё и успокоить чувства внутри себя, появившиеся после того, что произошло сейчас между ними. Завтра у них будет полно времени. Полно времени, чтобы понять друг друга и узнать о своём прошлом. Феликс просыпается поздно, около полудня, ощущая себя не очень выспавшимся, но сонливость спадает мгновенно, когда он понимает, что остался на огромной постели совсем один. Его вещи лежат аккуратно сложенными на стульчике рядом. Но ни намёка на присутствие Хёнджина в комнате нет. Даже горячо любимый Ликсом запах вишни, похоже, выветрился, что значило лишь то, что парня уже очень давно не было здесь. Блондин быстро одевается, натянув на себя ещё и тёплый худ старшего, который тот оставил Феликсу на всякий случай, зная, что сегодня будет холодно, даже не расчесавшись, бежит в ванную комнату, а после решает облететь все поместье, чтобы найти Джина, однако нигде его не находит. Величавые двери из тёмного дерева открываются лишь в тот момент, когда Ликс, задыхаясь от бега, усаживается на деревянные ступени лестницы у выхода из поместья. Домой возвратился старший, одетый в чёрное пальто, знатно промокшее под дождём, и шляпу. Парень снимает с себя одежду и обувь, надевая домашние тапочки, и лишь сейчас поднимает голову. Его глаза красные от слёз. — Цветочек, ты чего такой… Запыханный? — Хван быстро взбирается по лестнице вверх, садится рядом с младшим, накрывая ещё дрожащие от физической нагрузки руки своими. Холодные. Парень дышит через раз, пытаясь успокоить дыхание и ответить, но, видимо, он слишком переусердствовал, поэтому ответа на свой вопрос старшему приходится подождать. — Не бросай меня так… Я испугался. — Хэй, я не бросал тебя — я вышел ненадолго, чтобы прогуляться под дождём, — хён касается розоватой от усталости левой щеки младшего, поглаживая ее большим пальцем, еле заметно улыбается. — А в комнате меня не было, потому что я не хотел мешать твоему сну. Ты так мило спал, я боялся, что не удержусь и стану гладить тебя по щекам. Не хотелось будить тебя. Вчера ты так сильно выдохся, что почти сразу уснул… И ты ведь хотел о чём-то поговорить, так? — Да… — парень мнётся, сжимая сильно пальцы, совсем позабыв о том, что Хван их касается, что может лишь позволить ему почувствовать волнение Ли. — Ты заплакал вчера… Почему? Ты никогда не плакал при мне, я… Я был поражён и растерян. — Тебе, наверное, уже пора бы узнать… Ты отдохнул? — Феликс кивает в ответ, а Джин встаёт, подавая ему руку. — Тогда пойдём за мной. Время пришло. Хён мягко держит руку Ликса, но на лице его видно беспокойство, которое легко читается на столь бледных чертах. Он уводит младшего вглубь поместья, и Ликс, кажется, забывается на время, очнувшись лишь тогда, когда оказывается в рабочем кабинете Хвана, а тот закрывает за собой высокие двери. Парень проводит пальцами по полотну и картина, висящая на стене напротив Ли, которая всегда поражала Ликса своей точностью и реалистичностью, вдруг меняется, а на глазах Джина вновь выступают слёзы. Всё та же толпа, те же дети, бегающие вокруг, те же танцующие пары в центре, те же господа, сидящие рядом с пианисткой с левого боку, но вместо приятной внешности пианистки, за инструментом теперь сидит парень. Невероятный парень: красиво уложенные светлые волосы, россыпь веснушек на маленьком лице, большие глаза-вишенки, невероятная рубашка приятного желтоватого оттенка, белые перчатки на миниатюрных, но красивых руках, и местоположение Хёнджина меняется со скамьи наблюдателей за танцем на крышку музыкального инструмента. И сейчас он смеётся, глядя мягко прямо на пианиста, чья внешность ну слишком знакома. И тут до Ликса доходит. — Наверное, это было не правильно с моей стороны, но я не смог справиться с любовью к тебе, даже после того, как тебя казнили, — Хёнджин вдруг опускает голову, скрывая свои прекрасные глаза за светлой чёлкой и обнимая себя за плечи. — Это было тяжело осознавать, что ты больше не сыграешь для меня, не напишешь больше картины для меня и не споёшь мне перед сном, чтобы я не очнулся от кошмара посреди ночи. Это было больно понимать, что я не смогу больше коснуться тебя, зарыться пальцами в твои волосы… Не смогу снова назвать тебя моим цветочком и обнять. Я так привык к тебе, что долгое время, когда нечто удивляло меня, я кричал что-то вроде «Гляди, Феликс!», но спустя пару секунд до меня доходило, что тебя нет… Это правда было больно, и никто за все эти годы не смог заменить тебя в моей жизни. Никто. Ты не можешь представить себе, как я был счастлив, встретив тебя в университете. Чёрт, я был потерян, мне было очень плохо, что физически, что морально, как не было плохо никогда, но я был счастлив просто увидеть тебя. Увидеть тебя улыбающимся. — Хёнджин… — Я знаю. Я знаю, что ты не поверишь в то, что это действительно ты, — голос Хвана сильно дрожит, крупные капли, не останавливаясь, бегут по щекам, он с силой сжимает свои же плечи, пытаясь отвлечь себя от моральной боли, но не выходит. Он, склонив голову, покачивается из стороны в сторону, потому что внутри него бушует дикий ураган, который сносит всё на своём пути, причиняет еще больше боли, а парень едва держится на ногах, бледнеет ещё сильнее, и глаза его совсем пустеют, — я знаю, что ты ничего не вспомнишь и не поверишь, даже если я покажу тебе свои воспоминания, но… Могу я попросить тебя кое о чём? — Конечно. — Не уходи. Больше не отпускай меня и не покидай. Я готов жить с тобой по новой, не задевая наше прошлое, но… Это слишком больно: терять тебя. Я не вынесу второго раза, — старший хватается за его руку, держа аккуратно, но так отчаянно, словно Ли действительно должен его покинуть в скором времени. Его ноги подкашиваются, и он чуть было не падает на пол, но Ли ловит его и усаживает на небольшой мягкий диванчик рядом. Хван поднимает ноги на диван, скрывая своё лицо в коленках. Дышать ему не нужно, но он чувствует некую тяжесть в груди, что мешает даже говорить. — Я не уйду. Никогда, хён. Прошу, расскажи мне нашу историю и расскажи о себе. И я верю тебе, — Ликс садится рядом, аккуратно касаясь мягких волос Хвана, прижимает его голову к своей груди, обнимая так нежно и тепло так сильно дрожащее тело. — Моя настоящая матушка, которая являлась вампиром, погибла в день моего рождения. Её сожгли верующие, и мой отец вскоре нашел ей замену. Он никогда не был особенно хорош в роли отца, ведь моим воспитанием занимались служанки и дворецкие. И ещё мой дедушка с маминой линии. Но он тоже не прожил долго и, когда мне было 5, погиб. Его застрелили на дуэли. Но информацию обо мне ты сможешь разузнать и потом. А про нас я хочу рассказать сейчас, — ледяные руки обвивают талию Ли. — Мы познакомились на одном из почётных баллов, где собрались все, кто только мог. Тебя пригласили в наше поместье мои родители для того, чтобы посмотреть на тебя, знаменитого композитора и пианиста, и узнать, сможешь ли именно ты быть нашим постоянным пианистом и моим учителем по пиано. И ты действительно понравился им, но я относился к тебе не самым лучшим образом с самого начала, потому что я был очень привязан к прошлому пианисту, дедушке Киму, однако он скончался, и я, ещё совсем глупый, не понимал того, что ты даже не знал о его судьбе. На одном из первых уроков, ты стал за мной, взял меня за руки и начал играть несложную мелодию моими пальцами, но я оттолкнул тебя и заплакал, как маленький, хотя тогда нам с тобой было лет по восемнадцать, потому что я панически боялся и боюсь до сих пор, когда ко мне прикасаются без моего разрешения… из-за моего отца: в детстве он был слишком строг по отношению ко мне, и часто бил, и порол меня за непослушание. Но ты понял это, успокоил меня, обсудив это со мной на том языке, который был мне понятен. После этого мы стали теснее общаться, а я, как и все нормальные вампиры, в этом возрасте, наконец, начал умнеть. И понемногу во мне росла твоя роза. Однажды я, как всегда зайдя в твои покои, застал тебя за написанием прелестного портрета. Он был настолько прекрасен, что я не сразу смог понять, что на полотне изображён я. Ты сказал мне тогда, что я выгляжу волшебно, поэтому сейчас ты можешь писать музыку и картины. Ты назвал меня своей музой. Когда ты закончил портрет, ты оставил на нём свою роспись. Прямо на самой картине, на рисунке в правом нижнем углу. Такой росписи я не видел ни разу, ни у одного художника. И самой запоминающейся её частью было это, — Хёнджин расстегнул одну пуговицу белой рубашки и оттянул её, показывая Феликсу то самое тату в виде розы. — Ты мог видеть эту розу на вон том моём портрете. Это тот самый портрет. В тот день твоя роза в моей груди зацвела. Я сразу понял это, но признаться тебе в этом не мог… Я не мог, потому что боялся твоего непонимания. В то время, ты точно знаешь, таких, как мы, ненавидели, прятали от общества, словно мы — вредители для него. Я никогда не понимал, почему парень не может любить парня, а девушка не может любить девушку… Почему всегда парень должен был быть с девушкой… Это был неподъемный вопрос, потому что когда я задал его родителям, они, кажется, возненавидели меня, понимая, что я интересуюсь этим не просто так. И в итоге спустя месяц ты признался мне сам. В том же покое, где мы изучали новые мелодии, где ты играл для меня, когда родители уезжали на почётные приёмы. Прямо тогда, когда я сидел на крышке пиано, но ты вдруг остановил свою игру и посмотрел на меня. Ты долго молчал, и единственные слова, которые ты смог произнести — «я люблю тебя». Тогда ты выглядел так, словно несколько ночей не спал, размышляя о своих чувствах и думал о том, признаться или нет… По тебе было очень заметно, что ты боялся рассказывать, боялся, что я не пойму, что оттолкну или вообще расскажу родителям о том, что ты приставал ко мне. Но я не оттолкнул. В тот же день в той же комнате мы впервые поцеловались, и я был полностью поглощен твоей розой. Она разрасталась во мне очень быстро, превращаясь в целый розовый куст, но я ничего не мог поделать с этим и лишь поддавался твоему обаянию. Мы стали больше времени проводить вместе, но ни слуги, ни родители совсем ничего не подозревали, поскольку нет ничего странного в том, что я общаюсь со своим учителем очень тесно. Это было нам на пользу, потому что из-за этого они часто оставляли меня с тобой одного, когда я чуть подрос. И ты был единственным, что мне нужно было из всех тех богатств, которые мне предлагали отец и мачеха в качестве презента на мой собственный праздник. Помню, на один из моих дней рождения родители уехали на какую-то срочную встречу, но решили не брать меня с собой, потому что никогда не посвящали меня в свои дела. Они отпустили всех слуг по домам в тот день, и ты решил для себя, что он станет лучшим моим днём рождения. И ты был абсолютно прав. Ты пришёл за мной с самого утра, разбудил меня, потому что ты жил у нас в поместье и мог позволить себе такое, ты поздравил меня, мы позавтракали, а потом… Ты решил подарить мне не только авторский портрет, где использовал золото, чтобы подчеркнуть мои глаза, но и всего себя, своё тело. Чёрт, это был первый, но лучший секс в моей жизни. И после этого дня всё пошло наперекосяк. Кто-то из слуг нашего поместья пустил слух о том, что вся наша семья, и ты в том числе, состоит в группировке, которая хочет устроить государственный переворот. И вскоре вас было принято казнить, поскольку наша семья была очень приближена к царскому двору. Не казнили только меня, потому что навели справки и посчитали, что, раз я никуда не выезжал всё то время и слуги говорили, что родители не посвящали меня в свои дела, то я не виновен. Я хорошо помню тот день, когда вы все выстроились в линию, а на ваших шеях уже были затянуты верёвки. Я не смотрел: это было слишком болезненно для меня. Родители, наверное, думали, что я заливаюсь слезами из-за них, но… Они были никем для меня, а ты… Ты стоял опустив глаза в пол, являясь единственным, кто не плакал, стоя на той платформе. И это причиняло мне боль. Ты был последним, кого повесили, и я не смог смотреть на твою смерть. Я знаю, что ты искал меня в толпе. А я стоял у самой платформы, почти у твоих ног, но не смотрел. Я зажмурился, как только мог сильнее, и открыл глаза только тогда, когда начали читать речь. Когда толпа разошлась, я долго смотрел на тебя таким… Это было не так больно, как понимать, что ты больше даже не вздохнёшь. Твои глаза всё время были устремлены на меня, они были такими тусклыми… — Хёнджин, всё, остановись, — Ликс держался, но его глаза уже покраснели от подступающих слёз. Бархатный голос вздрогнул из-за непонятного кома в горле, прозрачные реки все же пронеслись по коже. А парень, которого он сейчас прятал в своих объятиях не мог перестать царапать свои ладони и плакать. Он и правда пережил слишком много боли, чтобы забыть о ней. — Я в порядке, — шептал он, кажется, сам себе, пытаясь как-то отвлечься, но не выходило, поэтому он лишь сильнее прижимался к груди Ликса, стягивая в руках ткань его худа. — Я верю тебе, я верю твоим чувствам, я верю в то, что ты любишь меня больше всего на свете, я верю в наше с тобой прошлое. Джини, я здесь, я живой, со мной всё хорошо, хватит, ты и без того побледнел. Всё будет хорошо, я обещаю тебе. Я больше не уйду, — тёплые ладони стали поглаживать мягкие светлые волосы Хёнджина, Ликс поцеловал его в висок и коснулся лбом его лба. Он знал, что у них всё будет хорошо, потому что они оба доверяли друг другу полностью и не обманывали на счёт своих чувств. Пусть Феликс не смог вспомнить своё прошлое, старший часто рассказывал ему о той его личности, и парень понимал, что не изменился за эти годы совершенно. И Хёнджин не изменился тоже, оставаясь таким же добрым, чувствительным и любящим.