Одной крови

      Пока полуденная жара вовсю нагревала рыхлую землю, а животные, высунув языки, уходили всё глубже в прохладную тень деревьев, жизнь в придорожной корчме каробертовских лесов кипела вовсю: мужики хохотали, стуча пивными кружками по деревянным столам, бойкая темноволосая девушка сновала между посетителями, разнося тарелки с фирменной грибной похлёбкой своей матери, а женщины, стоя на маленькой сцене, вытягивали своими тоненькими голосами бардовские песни.       Хозяин заведения, а по совместительству и отставной королевский гвардеец, сидел за одним из столиков и попивал травяной чай, с улыбкой оглядывая плоды своего многолетнего труда. Иногда он улыбался дочери, забегающей на кухню за очередным заказом, или приветственно махал рукой старому знакомому, заглянувшему на стаканчик туссентского вина. Именно к такой жизни он всегда стремился — своё дело и семья, не нуждающаяся ни в чём.       — Жан! — позвала его с кухни жена и корчмарь поднялся, опираясь на трость, заботливо поданную дочерью. — Подойди пожалуйста!       — Иду-иду, дорогая, — он улыбнулся, входя в кухню, — что случилось?       Микаса вытерла мокрые руки, закинула полотенце на плечо и кивнула головой в сторону окна. Жан прищурился, отодвигая занавеску. По другую сторону невысокого плетёного забора, окружавшего трактир, стояли двое парнишек лет двадцати: один — пониже и похудее — что-то сбивчиво объяснял своему товарищу, размахивая руками, а второй — смуглый и горбоносый — крутил пальцем у виска и насмешливо улыбался. Кирштайн узнал в них своих односельчан, Фалько и Удо.       — Чего это они? — Жан перевёл взгляд на жену и вопросительно поднял брови. Микаса пожала плечами.       — Понятия не имею. Не поделили может что, в их возрасте это обычное дело. Ты б поговорил с ними, а то ещё подерутся, а потом их матери скажут, что это мы виноваты, раз они возле корчмы сцепились.       — Мудрая ты женщина! Сейчас и побалакаем, — Жан поцеловал жену в щёку и вышел во двор через заднюю дверь. Остановившись в тени дерева, он прислушался к разговору.       — Да ты брешешь! – Удо сложил руки на груди и ухмыльнулся.       — Нет, правда, я своими глазами видел! Ведьмак то был, чем хошь поклянусь. Здоровенный такой, весь в кожу одетый и с двумя мечами: один обычный, стальной, а второй — с медвежьей башкой и на солнце блестит. Я такого меча никогда не видел!       Жан опешил, выдохнул и крепче сжал трость. Он уж и не думал, что снова услышит в их краях слово «ведьмак». «Быть не может! Разве что он...» — подумал Кирштайн, задумчиво почёсывая подбородок.       — Ты б поменьше бабок слушал, они тебе своими сказками весь мозг запудрили, — Удо хихикнул, прикрывая рот ладонью.       — Я тебе не вру! Нет, ты послушай...— Фалько схватил друга за руки, но тот оттолкнул их. Жан смекнул, что если прямо сейчас не вмешаться, то они набьют друг другу морды, поэтому вышел из-за дерева, приветливо улыбаясь.       — Э-ге-гей, молодёжь, что за шум, а драки нет?       Завидев Жана, Фалько пригладил волосы и одёрнул рубашку, чтобы выглядеть опрятнее перед Кирштайном. Вся деревня давно знала, что парень заглядывается на корчмарскую дочку, только сам трактирщик тактично делал вид, что не замечает этого, чтобы избежать неловких разговоров с потенциальным зятем.       — Вот он, пане, — Удо показал пальцем на Фалько, — напился и заливает мне про каких-то ведьмаков. Вы ему наливки больше не продавайте, а то он бредит.       Фалько раздражённо сжал кулаки, но ничего не ответил, опустив голову вниз — перед отцом возлюбленной не хотелось прослыть сказочником-балаболом.       — Скажи, Фалько, а где ты видел того человека, о котором рассказывал?       Юноша поднял голову и приоткрыл рот от удивления.       — Вы что, верите ему? — недоумевал Удо. В его понимании возраст неизменно добавлял человеку мудрости и скептицизма, поэтому благосклонное отношение Жана к рассказу Фалько удивляло.       — Я верю только тому, что вижу своими глазами. Но этого человека Фалько точно не знал, а значит он не из нашей деревни, а значит нужно проверить, кто это. Я правильно говорю?       Парни закивали, а Фалько даже повеселел от того, что его слова воспринимают всерьёз.       — Я видел его в лесу, недалеко от озера. Пошёл по ягоды, а он там, на просёлке, лошадь с рук кормил. Я его со спины видел, поэтому только мечи разглядел.       — А как он выглядел, не запомнил?       — Нет, говорю же, только со спины видел. Волосы светлые вроде, как у меня, ещё высокий и широкоплечий, — Фалько нахмурился, пытаясь вспомнить что-нибудь ещё, но из головы будто всё вылетело. — Не помню больше ничего, пане, простите!       — Не страшно, — Жан похлопал парня по плечу. — Я схожу туда и посмотрю.       Удо встрепенулся.       — Один сходите? А вдруг опасно?       Жан улыбнулся и приподнял трость.       — Ну кто захочет нападать на инвалида? Не беспокойся, мальчик, есть у меня одна мысль по поводу того, кто бы это мог быть, так что опасность мне не грозит. Ну, если я не ошибаюсь, конечно. В противном случае... — Кирштайн притворно схватился за сердце и парни рассмеялись. — Всё, бывайте! И не спорьте больше, а то матерям пожалуюсь.       Он вышел за ворота и, помахав Фалько и Удо на прощание, двинулся вверх по каменистой дороге, в сторону того места, о котором говорил Грайсс.

***

      Пару лет назад местные организовали новый шлях, поэтому просёлок, на котором Фалько видел наездника, почти не использовался и Жан надеялся, что редкие прохожие там несильно наследили. Грязь, оставшаяся после недавно прошедшего дождя, ещё не высохла и отчётливые следы лошадиных копыт были видны сразу. Жан присел, кряхтя, и потрогал вязкую землю. Отметины свежие. Рядом виднелись отпечатки сапог тяжёлого человека и россыпь хлебных крошек, которые остались, очевидно, от кормёжки лошади.       — Значит, Фалько не показалось...— Жан почесал подбородок и наклонил голову, прислушиваясь.       Шелест листвы сменялся щебетанием птиц и отдалённым пением пастушек. Где-то близко, в чаще леса, заржала лошадь. Жан поднялся и проверил, достаточно ли он наследил, чтобы в случае чего его могли быстро найти, и вошёл в лес, стараясь ступать как можно тише. По дороге он думал, что если и проживает сейчас свои последние минуты, то умереть в такой хороший день, после осознания своего счастья, собственно говоря, не так уж и плохо.       Озёрная гладь, выступившая между деревьями, блестела под лучами солнца, шелестели камыши и ивы, кричали спрятавшиеся в осоке кряквы. В такую жару никто не купался: парни и девушки обычно приходили сюда вечером, когда солнце уже клонилось к закату. Жан остановился за деревьями, выровнял дыхание и выглянул из-за широкого ствола. Впереди, метрах в шести, щипал траву разнузданный гнедой конь. В озере Кирштайн рассмотрел человека: высокий, широкоплечий и светловолосый, как и говорил Фалько, он стоял по колено в воде, в одних штанах, закатанных до колен, и тёр чем-то кожу предплечий. Его спину и руки покрывали мелкие уродливые шрамы, а ещё один — крупный, но не менее пугающий — тянулся от подмышки вниз по боку, исчезая за краями штанов. Вода вокруг незнакомца окрашивалась в красный и расползалась кругами. Даже не видя лица, Жан улыбнулся, потому что сразу узнал его. Держась за деревья, корчмарь прошёл немного вперёд, остановился и, приложив руку ко рту на манер рупора, насмешливо крикнул:       — Какие люди и без охраны!       Мужчина резко обернулся и на солнечном свету блеснули его жёлтые, как у ночного животного, глаза. Рука метнулась к голенищу сапога. Мгновение он напряжённо всматривался в тень, пока Жан не прошёл ещё немного вперёд, приветственно поднимая руки и припадая на правую ногу. На лице мужчины мелькнуло узнавание, напряжённые плечи расслабились, а по губам растеклась мягкая улыбка.       — А ты мог бы и прикончить старого друга, а, Райнер? Ножом, что у тебя в обувке — и прямо в лоб!       Тот тихо рассмеялся, качая головой.       — Мо-о-о-г, — Жан подошёл к большому камню, на котором аккуратной кучей была сложена одежда, оружие, седло и навесные сумки, подвинул их немного и уселся на край, снимая ботинки и погружая кончики пальцев в горячий песок. Лёгкий ветерок рябил воду, ласкал огрубевшую кожу ступней и теребил редеющие волосы. Корчмарь прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу.       Старый товарищ выглядел удивлённым и, кажется, только немного обрадованным. Он неловко взъерошил волосы, ещё припорошенные дорожной пылью и почесал заросший подбородок.       — Как ты меня нашёл, Жан? — мужчина наклонил голову набок и прищурился. — Мне казалось, я был осмотрительным.       Кирштайн приоткрыл один глаз, хмыкнул и поднял трость, направляя её на Райнера.       — Один парнишка видел, как ты кормил свою лошадь тут, на дороге. Прибежал с шальными глазами и бормочет: ведьмак, ведьмак! Да и наследил ты там порядочно. Ну я и смекнул, что к чему. Десять лет прошло, а ты как ни на день не изменился, только шрамов вроде прибавилось и морда поуже стала. Сколько тебе сейчас?       Райнер нахмурился, вспоминая.       — Пятьдесят, кажется. Из своих краёв я самый молодой, мальчишка, считай. А с тобой чего стряслось? — ведьмак кивнул на трость и неловко подогнутую ногу старого приятеля. Жан отмахнулся.       — Ничего героического: полез на скалу, сверзился, сломал ногу, а она возьми да и срастись неправильно. Теперь вон — с палочкой в сорок лет.       — А он разве не мог тебе помочь? — Райнер опустил глаза и сжал в руках кусок грубого мыла, который уже почти размяк в горячих ладонях, пенными каплями спадая в озеро.       — Так ты за этим здесь? Поэтому кровь смываешь, чтобы не воняло? И оружие, смотрю, старательно оттёр песочком, — Жан поднял за эфес стальной ведьмачий меч и покрутил его, разглядывая. — Ни пятнышка!       — Я...моюсь не для Бертольда, — Райнер продолжил мылить руки, вымывая сгустки крови из-под ногтей.       Убить старую и слабую виверну было несложно, но вот крови с неё натекло — будь здоров. Обычно ведьмаку было всё равно на то, сколько крови с убитых монстров на него попало — обтёр лицо мокрой тряпкой и пошёл себе дальше, но сейчас был другой случай. По правде говоря, случай этот продолжался ещё с давних пор. Райнер набрал в ладони воды и умыл лицо, протирая глаза. Из озера на него уставилось его отражение: уставший желтоглазый мужик с недельной щетиной. Ведьмак плюнул в воду и его лицо размылось.       — Обязательно вышей эти слова на своём фамильном гербе, — хмыкнул Жан, возвращая меч в ножны. — Если тебе уж так интересно, почему я не наведался к нашему общему другу — не хотел тревожить его таким пустяком. Он и так часто помогал мне с Элинкой — лечил её всегда, никогда не отказывал. А пользоваться таким хорошим...эээ...такой хорошей личностью уже как-то и неудобно.       — То есть, он до сих пор живёт здесь? — Райнер тёр руки так, словно хотел содрать с себя кожу.       — Мой дорогой ведьмачий друг, для человека, которому как бы и всё равно, ты слишком много расспрашиваешь.       Райнер сглотнул.       — Здесь конечно. Говорил, что Туссент ему теперь как мать родная — он тут, мол, добрых людей встретил. Да только толку от тех добрых людей, если о нём до сих пор болтают плохое: и на рынке, и в трактире, даже бабы между собой шушукаются. Я везде бываю, всё слышу и знаю, — Жан поднял палец вверх, — что он тоже в курсе, всё-ё-ё знает, что про него говорят.       — Я тоже, куда ни пойду — везде эти косые взгляды и перешёптывания за спиной. Чего он ожидал? Люди ведь так и относятся...к чудовищам, — Райнер посмотрел на Жана, словно ожидая от него утвердительного ответа, мол, да, так с этими монстрами и нужно.       Кирштайн нахмурился и оскалился.       — Вылезай! Вылезай из сраного озера и я надеру тебе задницу. Не посмотрю ни на свою хромоту, ни на то, что у тебя два меча. И это после того, что он для тебя сделал? Ты же и сам знаешь, что он не чудовище, он не такой, как все, кого ты убивал! Мне кажется, если ты не понял этого тогда, то за десять лет обдумывания мысли в твою светлую голову уже должен был прийти правильный ответ, а? Чему вас только в ваших ведьмачьих школах учат...Точно ты ещё как ребёнок, хоть и старше меня будешь.       Жан сплюнул на песок, глядя на Райнера исподлобья.       — Просто я запутался. Слишком долго был один. Потом подумал, что сюда тянет. Сначала пешком шёл, потом, — он кивнул на коня, — прикупил этого, чтоб сподручнее было. А по дороге много кого убил, помог по-разному. Так и доехал. А сейчас вот тебя увидел — и как опять на десять лет назад вернулся.       — Совсем ты другой стал, Райнер. Печальнее, что ли...Где же тот грозный ведьмак, который грозился выпустить мне кишки, а?       Райнер вышел из воды, замотал остатки мыла в холщовую ткань и сунул свёрток в седельную сумку. Присев на край камня, рядом с Жаном, ведьмак разулся и вылил из сапог набравшуюся туда воду. Вытрусив из брони налетевший с ветром песок, он надел сорочку на шнуровке, а остальные части брони прикрепил к седлу. Несмотря на близость озера и изредка налетающий ветерок, жара в это время года держалась крепкая, поэтому в полном обмундировании Райнеру грозил бы тепловой удар.       — Того ведьмака больше нет, — ответил Райнер, надевая на коня седло и ласково похлопывая его по крупу.       Жан встал, потягиваясь и взлохмачивая себе волосы на затылке.       — А знаешь, я тоже был таким, как ты. Ходил, как в воду опущенный. Знаешь когда? Когда Микаса за меня замуж идти не хотела. Вот оно как. Ты задумайся.       Райнер, надевающий на коня сбрую, удивлённо поднял брови.       — Предлагаешь мне тоже позвать кого-нибудь замуж?       — Я предлагаю тебе сходить к Бертольду. Ей богу, у нас даже пацанята посмелее будут, а ты вроде не лыком шит. Так что давай, ведьмак, — Жан хлопнул приятеля по плечу, — дерзай.       Они вместе шли по лесу: Райнер вёл под уздцы своего коня, которого прозвал Титаном, а Жан ковылял за ним, рассказывая о собственных делах: бизнес процветает, дочь бегает по свиданкам, только успевай отлавливать, налоги повысили, осени урожайные. Ведьмак кивал, соглашаясь с недовольствами друга по поводу повышения налогов, но мыслями был где-то в другом месте. Вскоре показалась опушка, а за ней и просёлок. В воздухе гудели пчёлы и густо пахло цветами.       — Дорогу помнишь? — Жан прикрыл глаза от яркого солнца и обвёл взглядом линию горизонта, где вдалеке виднелся Сумрачный бор. Райнер залез на лошадь и проверил, надёжно ли закреплён нехитрый скарб.       — Помню, — он улыбнулся, протягивая Жану ладонь для рукопожатия.       — Только смотри, клювом не щёлкай. И заходи ко мне выпить, ты же знаешь, мы всегда тебе рады.       — Бывай, корчмарь, — Райнер тронулся вверх по дороге, насвистывая.       Жан ещё немного постоял, проводя взглядом удаляющуюся фигуру ведьмака, и повернул обратно, в трактир.

***

Десять лет назад

      — А ну-ка поцелуй папу, Элинка! — Жан обнял дочь со спины и смачно чмокнул её в щёку. Кирштайны сидели на улице, у стола, который каждое лето выносили во двор, чтобы есть на свежем воздухе. Элинка, десятилетняя девочка с чёрными, как у мамы, волосами и широкой, как у папы, улыбкой, плела из соломы куклу, напевая ей какую-то песенку. Жан с помощью двух крепких парней из деревни вкатывал в погреб винные бочки и изредка подбегал к семье, чтобы узнать, как у них дела, а Микаса, подвязав волосы белым платком, развешивала на натянутой между деревьями верёвке мокрое выстиранное бельё.       — У тебя борода колется очень! — Девочка захихикала, отталкивая лицо отца.       Жан удивлённо поднял брови.       — Как колется? Не может такого быть! — он подошёл к жене, приобнял её за талию и поцеловал в шею. — Ну и что ты мне рассказываешь, дочка? Ты смотри, колется! А маме вот всё нравится, правда?       Микаса любовно провела по щеке мужа ладонью и ущипнула его за мочку уха. Мужчина заойкал.       — Правда, правда. А вот ты бы не болтал, обещал же ещё вчера по грибы сходить. Из чего я буду твоим гостям суп варить, если продуктов нет?       Жан хлопнул себя по лбу и повернулся к дочери.       — Вот видишь, Элинка, какая у тебя мама умная? Всё помнит. Я бы без неё пропал!       Микаса шлёпнула его полотенцем по бедру.       — Иди уже, подлиза, — и улыбнулась, заправляя за ухо прядь выбившихся из-под платка волос.       Жан ещё раз поцеловал её, подхватил стоящий на лавке кузовок и вышел за ворота, прикрыв калитку. Вскоре заливистый смех дочери остался позади и через полчаса размеренной прогулки впереди завиднелась лес. Жан проверил, на месте ли нож, который он всегда носил за голенищем сапога, и вошёл под кроны деревьев, некоторым из которых, как он знал, было не менее ста лет. Поздним летом грибов было много, поэтому корзинка быстро наполнялась. Ещё в детстве мать показывала ему, какие из них пригодны в пищу, а какие — нет, а Жан в свою очередь научил этому свою дочь. В лесу было тихо, только иногда шуршали опадающие листья под хвостами проползающих ящериц или с деревьев стаями вспархивали птицы.       Ещё со времён службы в армии у Жана осталась привычка прислушиваться к окружению, подсознательно ожидая нападения, особенно в лесу. Пройдя вглубь бора, он остановился, поставил доверху наполненный кузовок на пенёк и прислушался, нет ли поблизости крупных зверей или разбойников. Неожиданно, где-то к северу от себя, Кирштайн различил тихий, но вполне отчётливый стон, не похожий на стенание раненого животного. Он подумал бы, что ему показалось — обман слуха — если бы стон не раздался снова. Жан достал нож и, перехватив его поудобнее, пошёл на звук. Метров через десять показалась небольшая, окружённая кустами, прогалина.       На ней, прислонившись к дереву спиной, полулежал человек. Корчмарь прищурился и рассмотрел, что правый бок незнакомца весь в крови, а сам он тяжело дышит. Уже не беспокоясь о собственной безопасности, Жан подбежал к нему. Рана была скверной — рваный порез, тянущийся от подмышки вниз, к тазу. Пропитанная кровью кожаная куртка мотылялась клочками, а каждый вдох и выдох заставлял раненого стонать и морщиться от боли. Жан успел мельком рассмотреть его: губы что-то неразборчиво бормотали, спутанные волосы прилипли к вспотевшему бледному лбу, а левая рука крепко сжимала висевший на шее медальон, словно пытаясь сорвать его. В полуметре от мужчины Жан обнаружил два меча, один из которых, с медвежьей головой на эфесе, был полностью окровавлен. Разбираться с тем, кто это и откуда времени не было — нельзя было оставлять раненого истекать кровью. Но и передвигать его в таком состоянии было бы опасно. Разве что только...Жан присел на корточки и приблизился к лицу незнакомца, похлопывая его по щекам, чтобы привести в чувство.       — Эй, друг, ты меня слышишь? Эй, очнись!       Мужчина приоткрыл глаза и Жан от удивления чуть не упал на спину — их радужка была жёлтой, а зрачки — вертикальным.       — Как твоё имя? Зовут тебя как?       — Рай...нер...— он говорил тихо, словно каждое слово причиняло ему сильную боль.       — Я приведу помощь! Продержись немного, хорошо?       Раненый медленно кивнул. Жан сразу подскочил и побежал на север, перепрыгивая через пни и овраги. Он знал, что поиск помощи в деревне занял бы не один час, поэтому решил прибегнуть к единственному возможному выходу — попросить помощи у лекаря, обитающего в дальней части леса. Корчмарь знал, что его запаса знаний и лекарств хватит, чтобы вылечить Райнера. Знал он и то, что лекарь был не человеком, а одним из монстров, рассказы о которых сотни лет вызывают у детишек и взрослых испуг. Лекарь был вампиром, старейшим из существ, которых знали предания.       Конечно, сам Кирштайн по доброте душевной не считал его монстром, скорее добрым приятелем со странностями. В конце концов, он не раз лечил его дочь и даже нашёл однажды Элинку в лесу, когда та заблудилась. Жан был одним из немногих людей в Туссенте, которые знали секрет лекаря.       — Только бы поспеть, — шептал молодой корчмарь себе под нос. — Только бы не опоздать.       — Жан! — резкий и неожиданный оклик за спиной заставил его споткнуться и повалиться в листья, счёсывая ладони о землю. Мужчина тут же поднялся, отряхиваясь, и оглянулся. Взгляд зацепился за синяки под глазами, серый камзол с железными пряжками, жилет с тиснением и набитую сумка на боку. А ещё — за торчащие из-под верхней губы клычки.       — Помянешь чёрта...       Тонкие губы вампира растянулись в улыбке.       — Это всего лишь я. Догадался, что ты искал бы меня. Поспешим обратно.       — Как ты узнал?       — Учуял. Ведьмачья кровь очень сильно пахнет, а этого запаха я не ощущал уже давно.       — Ведьмачья?       Вампир кивнул.       — В юности я имел честь попробовать нескольких коллег по ремеслу этого человека, поэтому узнать его было не трудно, запах очень специфический. К тому же, он страннее обычного, поэтому вполне возможно, что присутствует заражение.       — А для тебя безопасно?..       — Ты имеешь в виду, не убью ли я того человека, чтобы выпить его кровь и не прихвачу ли тебя с ним, а потом и всех остальных жителей деревни, в том числе и твою семью?       Жан сглотнул.       — Не волнуйся, мой друг, ели бы я переживал из-за небольшого количества ведьмачьей крови, я бы даже не пришёл.       — Ты говоришь страшные вещи, Бертольд.       Вампир почтительно склонил голову.       — Прошу прощения.       За то время, пока Жан отсутствовал, ведьмак, кажется, сполз по стволу дерева ещё ниже, его голова упала на плечо, а рука, сжимающая подвеску, покоилась на животе. Кирштайн заподозрил самое страшное. Бертольд опустился на колени, раскрывая сумку.       — Регенерация его тела сильна, но и ей нужно время. Процесс нужно ускорить. Возможно, в рану попал яд или что-то ещё, поэтому я её промою. Положи его на бок, — скомандовал лекарь, складывая на траве сложенные куски ткани и стеклянные пузырьки с жидкостями. — Не мешкай.       Кирштайн осторожно, придерживая Райнера за голову и здоровый бок, опустил его тяжёлое тело на землю и осмотрел глубокий порез. Вампир на мгновение закрыл глаза, сосредотачиваясь, а потом снова вернулся к осмотру раны.       — Это был кто-то с немаленькими когтями, потому что только от них остаются такие крупные рваные раны, — он отодвинул куски верхней одежды, — в любом случае, этот кто-то уже мёртв. Ведьмака нужно привести в чувство. Ты знаешь, как его зовут?       Жан кивнул.       — Он назвался Райнером.       Бертольд достал из кармана маленький флакончик с нюхательной солью и сунул его под нос раненому. Тот дёрнулся и медленно открыл глаза, часто моргая. Вампир опустился на колени и сказал ему на ухо:       — Райнер, мы промоем твои раны и перевяжем их. В лесу я их зашить не смогу, поэтому отнесу тебя к себе, где закончу лечение, а ты — восстановишь силы.       — Ты...— ведьмак разлепил спёкшиеся губы, на которых тут же показались капельки крови. Бертольд закрыл глаза. — Делайте, что нужно.       Мужчина прикрыл глаза, снова проваливаясь в беспамятство. Пачкаясь в крови, Жан ножом разрезал плотную ткань куртки, которая уже пришла в непригодность, и распорол нижнюю рубашку, также пропитавшуюся кровью и потом. Бертольд откупорил первый пузырёк и корчмарь ощутил свежий горячий запах вербейникового цвета. Из такого же настойки Микаса готовила примочки для ранок Элинки, которые та получала по неосторожности. Бертольд взял сложенную в несколько раз ткань и обильно полил её отваром.       — Лучше придержи его, Жан, — кивнул он на ведьмака, — иначе будет вертеться и не даст лекарству усвоиться.       Кирштайн кивнул и крепко схватился за плечи раненого, слегка придавливая того к земле. Бертольд зажал примочкой начало раны под рукой, плотно прижимая ткань. Ведьмак застонал и нахмурился во сне.       — Тише, тише, — вампир погладил Райнера по лбу, отводя назад вспотевшие светлые волосы, — скоро полегчает, скоро будет совсем хорошо.       Бертольд раз за разом пропитывал окровавленную ткань лекарством и прижимал к ране. После пяти минут этой методично повторяющейся процедуры, Жан заметил, что кровь наконец остановилась.       — Можешь отпустить его, — кивнул Бертольд и Жан разжал плечи ведьмака, потирая ноющие запястья.       Вампир смахнул со лба упавшую прядь чёрных волос.       — Это ещё не всё. Рану нужно обеззаразить, а потом я зашью её, но уже не здесь. Подай спирт, Жан.       Корчмарь достал из сумки мелкую широкую банку, в которой стопочками лежали смоченные в спирте бинты, и достал один, аккуратно передавая его Бертольду. Тот ещё раз потрогал лоб ведьмака, проверяя, не начался ли жар, и принялся обрабатывать рану. От запаха спирта Жана замутило и он отполз немного в сторону, переводя дух и наблюдая за операцией. Кажется, угроза мгновенной смерти миновала, но представить только — а если бы они не успели? Кирштайн замотал головой, отгоняя дурные мысли.       — Помоги мне, будь так любезен, — подозвал его Бертольд.       — Что нужно делать?       — Я наложу бинты, чтобы ускорить заживление раны, а потом отведу его на кладбище, — лекарь достал ещё один флакон с густой белесой мазью.       Бертольд густо намазывал мазь на ткань и накладывал её на рану. Ведьмак что-то неразборчиво бормотал, кажется, приходя в чувство. Его дыхание выровнялось, а морщина между бровей разгладилась. Жан немного приподнял тело Райнера, придерживая его под шею и голову, чтобы Бертольд мог продеть под боком бинты и замотать порез, закрепив перевязку узелком на животе.       — На этом всё, — он улыбнулся и быстро сложил в сумку использованные бинты, тряпки и пустые склянки. — Поможешь мне донести его до склепа?       Кирштайн кивнул, поднимаясь. Они одновременно подняли ведьмака: Жан — под руки, стараясь не задевать рану, Бертольд — за ноги. Шли осторожно и медленно, следя за каждым шагом, чтобы лишний раз не тревожить Райнера, который до сих пор спал: грудная клетка мерно опускалась и поднималась в такт дыханию.       В склепе, который лекарь сделал своим домом, было сухо и свежо, из туннелей тянуло землистым запахом и прохладой. Посреди комнаты, служившей Бертольду, видимо, и кабинетом, и спальней, стоял длинный стол, кое-где забрызганный въевшейся в дерево кровью. Пока Жан осторожно укладывал ведьмака в этой импровизированной операционной, Бертольд стучал шкафами, дезинфицируя инструменты, ища шёлковые нити для наложения швов и свежие бинты.       — Ты устал, мой друг, — вампир мягко улыбнулся корчмарю, когда тот, уложив ведьмака, вытер рукавом рубашки пот со лба. — Тебе стоит пойти домой и отдохнуть. Я пока закончу операцию, а ты сможешь прийти позже.       — Отличная мысль...А ты точно не...       — Всё будет в порядке, уверяю тебя.       Жан кивнул и крепко пожал холодную руку Бертольда. Вскоре он уже шёл по направлению к тому месту, где оставил собранные грибы, попутно оттирая свои запачканные кровью руки листьями лопуха.       Бертольд зажёг как можно больше свечей, расставляя их вокруг себя, чтобы было светлее. Ведьмак ещё не пришёл в себя, поэтому он похлопал мужчину по щекам, приводя того в чувство.       — Ты вроде лечить меня собирался, а не добивать, — пробормотал ведьмак, открывая жёлтые глаза, в полумраке кажущиеся ржавыми.       — Мне необходимо зашить рану, но я бы не хотел ненароком причинить тебе боль.       Райнер криво усмехнулся.       — О, ну я как-нибудь переживу.       Бертольд отошёл к столу и плеснул в стакан какой-то жидкости, по виду напоминающей крепкий чай. Ведьмак принюхался.       — Настойка мандрагоры?       Вампир кивнул и приподнял голову раненого, помогая ему пить.       — Это поможет унять неприятные ощущения.       Лекарство и правда помогло. Следующие минуты ведьмак лениво наблюдал за тем, как Бертольд накаливает иглу на свечи, продевает в неё нить и делает первые стежки, накладывая аккуратные швы. Если становилось слишком больно, он стискивал кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Лекарь работал до того аккуратно, словно всю жизнь только и занимался тем, что штопал потрёпанных ведьмаков. Когда он дошёл до забрызганных кровью кожаных штанов, то взял нож, поддел заскорузлую ткань и рванул. В следующую секунду здоровая рука ведьмака сжалась на его запястье.       — А вот это уже лишнее.       — Сомнения излишни, я не собираюсь покушаться на твою честь.       — Тогда зачем пытаешься испортить такое хорошее шмотьё?       — Нужно убедиться, что мы обработали всю рану и под одеждой ничего нет, иначе всё лечение будет бесполезно.       Райнер сощурился, но хватку ослабил, а потом и вовсе убрал руку.       — Чешешь ты мне что-то.       — Отнюдь. Я всегда говорю только правду и не вижу необходимости во лжи. Вы, люди, слишком любите приврать, даже в мелочах.       Мужчина нахмурился и привстал, опираясь на локоть. Он был внимательным и сразу зацепился за слова лекаря. Бертольд протирал руки и в тусклом оранжевом свете его профиль напоминал орлиную голову.       — То-то я думаю, чем от тебя так несёт...полынь, значит?       Бертольд улыбался, убирая в шкаф иглы, нитки и склянки, в беспорядке разбросанные на столе.       — Запах трав сбивает со следа животных, а они, как ты знаешь, единственные, кто могут меня почуять. Я рад, что твои рефлексы приходят в норму.       — Если бы мои рефлексы пришли в норму, я бы уже порубал тебя на куски.       — Ты же знаешь, такого как я убить почти невозможно.       Ведьмак кивнул.       — Значит, не нападаешь на людей. Ты что, вампир на диете?       Бертольд покачал головой.       — Позволь прояснить для тебя кое-что, Райнер. Вопреки распространённому мнению, кровь нам нужна не для пропитания, а для удовольствия — как человеку вино или фисштех, поэтому при большом желании (или же надобности) мы вполне можем обходиться без неё. Когда я впервые умер, то пролежал закопанный в земле без малого пятьдесят лет, восстанавливая своё тело медленно и мучительно. За это время я многое понял: как ужасно я жил и как мне нужно жить дальше. Поэтому я больше не пил крови и пока что не хочу. И принципы мои тверды.       — Пока что?       — Своей точной судьбы никто не знает, — пожал плечами вампир. — Может так случиться, что однажды я снова стану тем, кого вы так боитесь. А пока что я лекарь, помогающий окружающим по мере сил. Занимаюсь тем, за что меня презирают соплеменники.       — Значит, стал другом людей? Раньше жрал, а теперь братаешься?       Бертольд печально усмехнулся.       — И вовсе не так. Люди меня тоже не особо жалуют. Я видишь ли, говоря простым языком, чудовище. Как и ты, в некотором роде.       — Надо же, — ведьмак хрипло рассмеялся, — вампир, проходящий путь искупления. Я что, смотрю, шоу трубадуров?       — Хватит.       Мужчина резко замолчал. Он мог бы и дальше саркастично отвечать на каждое слово, но его твёрдый взгляд заставил засунуть своё желание поострить поглубже в глотку. Ведьмак поднялся, пытаясь сесть и почти завалился набок, если бы Бертольд, среагировавший молниеносно, вовремя не поддержал его потрёпанное тело. Он помог ему слезть и довёл до стоящего в углу кресла, в которое ведьмак опустился, и с облегчением выдохнул так, будто он уже сто лет не сидел в креслах. Вампир отошёл к столу, видимо, чтобы замять неловкий разговор. Он перекладывал с места на место свитки и книги, расставляя их в алфавитном порядке. Монотонная работа его всегда успокаивала. Ведьмак устроился поудобнее, чтобы не нагружать медленно затягивающуюся рану, вытянул вперёд ноги и подпёр голову рукой, рассматривая своего лекаря, стоящего к нему спиной.       — Как тебя зовут? — спросил он небрежно. Вампир замер и через мгновение повернулся.       — Что, прости?       — Имя своё скажи, будь добр. А то ты моё знаешь, а я твоё — нет, как-то не по этикету. Носишься тут со мной, как с писаной торбой, а я имени даже спросить не удосужился.       Бертольд улыбнулся, слегка наклонив голову. Ведьмак обратил внимание на то, что вампир улыбается одними лишь губами, не показывая клыков, которых, видимо, стесняется.       — У меня длинное и сложное имя, но друзья и пациенты называют меня Бертольдом.       — А я к какой категории отношусь?       — К какой захочешь сам.       Райнер хмыкнул и сложил руки на животе.       — Вы раздели меня, как воры мужика на большаке. Где мой медальон? Это важная вещь для ведьмака, знаешь ли. Если не можешь вернуть мне мою одежду, то отдай хоть его.       Бертольд сунул руку в нагрудный карман жилета и за цепочку вытащил подвеску с медвежьей головой.       — Мы не посмели бы ничего у тебя взять, — он протянул её Райнеру. Руки у ведьмака были горячими, как раскалённые угли, а вертикальные зрачки смотрели пристально и немного насмешливо.       — Раз уж я тут у тебя застрял...Не найдётся ли хоть бочки, в которой можно ополоснуться? Из-за этой кровищи чувствую себя ужасно.       Бертольд покачал головой.       — Ничего нет. Да я бы и не разрешил тебе лезть в воду — рана ещё не затянулась, а повязку нельзя снимать.       Райнер чертыхнулся.       — Я помогу тебе.       — Чем? Поплюёшь на меня, а, Бертольд?       — Помолчи немного, — строго глянул на ведьмака вампир, извлекая из-под кровати таз, а из угла — ведро с водой. Райнер следил за непонятными приготовлениями лекаря и удивился, когда тот начал снимать со своих худых плеч жилет, а после — и пропахший травами камзол. Оставшись в тонкой льняной рубахе и штанах, вампир засучил рукава и перелил воду из ведра в таз, капая себе на туфли.       — Предложишь мне мыться в этой рюмке?       — Почти, — лекарь поставил посреди комнаты резной стул и подошёл к креслу, подставляя ведьмаку плечо, чтобы тут поднялся. Райнер кожей ощущал худобу и жилистость Бертольда. Будь он человеком, его с лёгкостью можно было бы сломать парочкой ударов.       Усадив ведьмака на стул, Бертольд подтащил таз и окунул в прохладную воду тряпку.       — Собрался меня мыть?       — Это единственный возможный для тебя вариант привести себя в приемлемый вид, так что не спорь.       Райнер покорно вздохнул, отдавая себя на волю чужих внимательных рук. Мокрая ткань скользила по спине, стирая засохшую кровь, вода стекала вниз и капала на пол, нарушая странную тишину комнаты. Бертольд не разговаривал, только останавливался порой, рассматривая особо странный шрам, к которому хотелось даже прикоснутся или спросить, где ведьмак его получил. В юности у вампира было много различных связей: и с женщинами, и с мужчинами — молодых никто не ограничивал в выборе. Тогда же, лёжа в гробу, разорванный на части, в долгой коме, Бертольд размышлял, что ни одна из этих связей не была искренней, даже поклялся никогда не искать новых. Но сейчас вампир был на шаг от того, чтобы впервые за многовековую жизнь соврать самому себе. Он отложил тряпку, набрал в ладони воды и вылил Райнеру на голову. Тот зафырчал, как промокший кот.       — С ума сошёл?       — Твои волосы все в грязи.       Бертольд наклонил голову Райнера вперёд и набрал в стакан воды, выливая её на грязные ведьмачьи волосы. Мелкие серые струйки лились на каменные пол, затекая в щели кладки. Райнер зажмурил глаза, чтобы в них ненароком не попала вода.       — Ты сейчас похож на ребёнка, — не сдержался Бертольд, выливая остатки из стакана обратно в таз.       — Приятно знать, матушка, — Райнер забрал у вампира тряпку и, выжав её, протёр себе шею. Даже в полумраке Бертольд видел, как кожа покраснела от трения.       — Теперь ты сравнительно чистый, — он улыбнулся, а ведьмак засмеялся.       — Да уж, куда там туссентским баням до склепа господина Бертольда!       — Теперь я могу назвать тебя своим другом, ведьмак? — вампир сжал в руках тряпку.       Мужчина повернулся, задевая таз ногой и расплёскивая мутную воду.       — Да, — Бертольд заметил, что теперь его глаза отливают не ржавчиной, а тёплым золотом. — Можешь.       — И ты мне доверяешь? — лекарь смотрел, как догорает огарок свечи, медленно погружая комнату в сумрак. Райнер поднялся, держась за стул, чтобы не упасть, и протянул Бертольду ладонь.       — Доверяю.

***

      К Сумрачному бору Райнер подъехал ближе к вечеру, оставив позади и Жана, и деревню, и озеро. Лес встретил его стрёкотом цикад и шелестом ветра в густой листве. Прохлада становилась всё ощутимее, лошадь изредка фырчала, а медальон на шее всё также молчал. Ведьмак даже начал клевать носом, но хлещущие по икрам ветки кустов напоминали о необходимости твёрдо держаться в седле. По дороге Райнер сотни раз прокрутил в голове, что он скажет Бертольду, когда увидит его. В мысли лезли всякие высокопарные строки из прочитанных украдкой библиотечных книг и простая нехитрая мудрость селян, но всё это казалось лишним, было не тем, что нужно.       Над кладбищем, как Райнер заметил ещё в прошлые ночи, проведённые тут, было много светлячков, круживших друг за другом маленькими стайками. Было чисто, Бертольд всегда держал Мер-Лашез в хорошем состоянии. Как-то он сказал, что чувствует некую ответственность перед всеми захоронёнными тут. Райнер его понял. Вампир сидел на одной из могил, поджав под себя ноги, обутые в тёплые сапоги. У него была привычка одеваться тепло даже в жару. Подле могилы стояла початая бутылка вина.       — Экий ты ханурик! — окликнул его Райнер, останавливая лошадь.       Бертольд поднял голову и улыбнулся по-старому: не размыкая рта. Его лицо совсем не изменилось, только волосы отросли — теперь он заправлял их за уши. Если бы ведьмак мог краснеть, то сейчас точно бы зарделся, как девица.       — Нужно кое-что покрепче вина, чтобы заставить меня опьянеть, Райнер!       Ведьмак слез с лошади, раскрывая широкие объятия.       — Я тебя...       — Учуял?       — Ждал, Райнер.       — А ты всё такой же худющий, господин лекарь.       — Как твоя рана?       Ведьмак улыбнулся.       — Что-то шрам в последнее время ноет. Наверное, нуждается в тщательном осмотре.       Бертольд подхватил бутылку и махнул рукой в сторону склепа.       — Я приготовлю тебе ванную, теперь в сервис моей бани входит и горячая вода!       Райнер засмеялся, крепко привязывая лошадь к дереву.       — Рад слышать!       Засвистели соловьи, молодёжь в деревне вышла на танцы, заржал гнедой конь, умолкли цикады, звякнула пряжка ремня, мелькнула кроткая улыбка тонких губ — на Туссент опускалась ночь.