Electric

      Они возвращаются домой далеко за полночь, заходят в квартиру, и девушка выдыхает. Тяжёлый день. Но он закончен, и можно забыть его, как страшный сон. Просто ужасный сон. Светский раут, с которого только что вернулись Цезарь и Астерия, был просто отвратительно-лживым, как и все светские рауты в Капитолии.

Там, среди гостей, слишком пусто и холодно, и лживо.

— Ненавижу, — тихо проговорила девушка, прислоняясь спиной к стене и убирая с лица прядь волос. Она дышала часто и рвано, явно уставшая от всей этой мишуры. — Я тоже, — поддерживает Цезарь, закрывая дверь. — И нам определённо нужно отдохнуть. — он поворачивается к Астерии и спрашивает: — Шампанского?       Она начинает смеяться, устала, конечно, но искренне: — Разве там было не достаточно? — Это было там, — мужчина взглядом указывает куда-то в сторону, фирменно улыбаясь, — а мы сейчас здесь. — Цезарь, милый, делай, что хочешь, а пошла переодеваться. Не могу больше ходить в этих перьях, — девушка вновь раскритиковала свое платье, весь подол которого был сплошь расшит розово-золотыми перьями.       Мужчина лишь понимающе кивнул, поцеловал руку Астерии, и направился в сторону кухни.

Queen — Scandal

      Астерия же медленно пошла в спальню. Нетерпеливое постукивание острых каблуков по мраморному полу говорило о том, что хозяйка явно хотела уединиться и забыть о внешнем мире. Желательно, навсегда.       Астерия нехотя включает свет. Золотая тиара тонкого плетения сразу же, со звоном падает на мрамор, блестящий и переливающийся холодным манящим блеском. После — туфли: Астерия скидывает их с уставших ног и ступает на холодный пол. Затем, девушка подходит к большому зеркалу, и начинает критично осматривать себя с ног до головы. Из-за неестественной бледности лицо её проходило на фарфор, очерченный лишь румянцем скул.

Кукла, не правда ли?

      В этом платье с кучей элементов декора она казалась себе фарфоровой куклой, а тугие бледно-розовые кудри, на затылке собранные в пучок, только добавляли сходства. Вот только все это было карнавальной маской, которую Астерия с отвращением натягивала каждый раз, когда выходила в свет. А делать это приходилось часто.

Маска.

      Такая «идеальная», хорошо продуманная маска, которую не сразу заметишь. Конфетка в красивой обертке, а внутри — лезвие. Её острый язык сотворил тысячу сплетен из воздуха, и умело скрывал Создателя — саму Астерию. Хочешь жить — умей вертеться. А на публику Астерия играла просто великолепно.

Ложь.

      Ложь и и сплетни, конечно же, постоянно витали в воздухе, которым дышал прогнивший от излишней роскоши Капитолий. Но иначе — никак. Всегда ведь есть некий стандарт, так ведь?

Плевок в лицо Капитолия…

      …и есть та самая ложь, к которой Астерия прибегала постоянно. Тяжело жить в гадюшнике, живущим лишь шоу. Но шоу, как говорится, должно продолжаться. Иначе шутов уволят.       Вдруг почувствовав нахлынувшую волну усталости, Астерия села на пол, прижимаясь спиной к стене и вытягивая ноги. Холод тут же отрезвил её, и совсем чуть-чуть стало легче.       Вот вернулся Цезарь, с двумя бокалами обещанного игристого. Он лишь устало вздохнул, и мягко сказал: — Милая, не сиди на холодном полу.       Девушка повернулась к Фликерману, поражая его пустым взглядом. Взгляд этот ударил прямо в сердце. Повисла пустота. Не тишина даже, а самая настоящая пустота. Лишь чуть слышно шипело игристое.       Астерия молчала, Цезарь тоже. Все было ясно без слов. Зрительный контакт, правда, длился недолго. Девушка вновь принялась осматривать свое чудесное платье. Она распрямила перья, которые, как ей показалось, примялись. Делала это Астерия уже «на автомате».       Это пышное, слишком пышное платье ей уже поднадоело: корсет давил слишком сильно, а в подоле, казалось, можно было просто потеряться. — Цезарь, умоляю, сними с меня это чёртово платье, — прошептала она, взглянув на мужчину, — Мне надоело быть куклой.

Раздень меня, чтобы увидеть истину.

Еще раз.

      Фликерман ставит бокалы с шампанским на стеклянный кофейный столик, и протягивает руку, помогая Астерии подняться. — Тебе лучше сесть куда-нибудь, для большего удобства. Куда-то, что не пол.       Астерия берет его за руку и поднимается с пола, после чего садится на большую кровать, их кровать, их алтарь. Цезарь следует за ней и садится на край позади девушки. — Как же ты в нем ходишь, звёздочка? — шепчет Цезарь, осматривая туго зашнурованный корсет.       Астерия лишь горько усмехается, опуская взгляд: — Как всегда, Цезарь.

Имидж есть имидж.

      Его горячие руки ложатся на её обнажённые плечи, скользят к лопаткам, и девушка выдыхает, прикрыв глаза. Скоро все закончится. Цезарь хочет обнять её, успокоить, прижать к себе, но сначала нужно было снять платье.       Он начинает медленно расшнуровывать корсет, и вдруг Астерия чувствует лёгкий удар тока — всего лишь статическое электричество, не больше. Но так ли это? Между ними постоянно пробегали искры. Буквально.       Ему не хватало этих прикосновений. Там, на рауте, они должны были держаться достойно.

Но сейчас они дома.

Одни.

И это все меняет.

      Цезарь расшнуровывает корсет ровно наполовину, и Астерия шумно выдыхает, полностью расслабившись, и падает на кровать. Она глубоко дышит, прикрыв глаза. — Ты великолепна и без идиотских платьев, звёздочка, — говорит мужчина, любовно смотря на неё. — Цезарь, дорогой мой, не могу же я присутствовать на раутах совсем обнажённой, — усмехается девушка.       Мужчина улыбается, и только сейчас замечает слегка потекший от слез макияж и размазанные по щекам блёстки, и растрепавшийся пучок волос, походящий на розовый бутон. — Ты прекрасна, — говорит Цезарь, проводя большим пальцем по скуле девушки. На пальце остаются лиловые блёстки.       Его тёмные глаза так сияют, что девушке кажется, будто в них пробегают искры. — Спасибо, — улыбается Астерия. — Может, выпьем?       Цезарь улыбается, и говорит: — Выпьем. — а после — поднимается с кровати, на ходу ослабляя темно-синий галстук, и идет к столику, на котором оставил шампанское. Легонько подхватывает бокалы и возвращается к кровати. — Закрытые приемы, вытягивающие из присутствующих на них все эмоции, — фыркает Астерия и кладёт руку на свой разгоряченный лоб, — как же они меня бесят! Такие бесполезные! — Меня тоже, поверь, — он подает девушке бокал, и та приподнимается на локтях, чтобы было удобнее. — Спасибо, — отвечает она.       Цезарь смотрит на шампанское в своем бокале, затем в глаза Астерии, временами мерцающие этими же брызгами шампанского, — идеал, затем делает глоток, и в голову сразу ударяет. Словно разряд тока. — Может, на брудершафт? — С удовольствием, — улыбается Астерия.       И вот они пьют на брудершафт, всего лишь по глотку, затем целуются, сначала в щёку, затем в губы, и поцелуй этот долго не прекращается.       Астерия легонько проводит по волосам Цезаря, по пайеткам на его костюме, плечам, и где-то у себя в груди чувствует разряд тока.

Синий — это электричество.