Are you insane like me?

      Он всегда знал, что ему немного отведено. Откуда — это было неясно, но точное знание было с ним с самого рождения. Другие люди, как он позднее выяснил, гадали, когда смерть застигнет их, или вовсе не думали об этом. Но он всегда точно знал, что умрет в возрасте двадцати четырёх лет. То есть, ему оставалось ещё четырнадцать лет.       Он никогда не жаловался на свою судьбу. В конце концов, не каждому дано почувствовать, когда он умрет. Определенный плюс в том, что он точно знает, сколько ему осталось жить. Значит, он может точно понять, сколько успеет сделать до того, как его глаза перестанут видеть, а сердце — стучать.       Он стоял и смотрел на чудесный витраж в часовне. Солнечный свет озарял его маленькую фигурку, в которой была заточена душа взрослого, но сам он не видел этого света. Его глаза видели намного дальше, чем у обычных людей. Он всегда видел только будущее. — Скажите, как аристократ, вы не хотели бы увидеть эту страну вновь прекрасной?       Вот и все. Этот наивный мальчишка-аристократ, отчаянно желающий изменить свою любимую Родину, попал в его сети. Ему оттуда живым не выбраться. Как и всем до этого. Все покупаются на этот невинный вид, на эти ангельские глаза, дарованные ему природой будто в насмешку над дьявольской душой. Все верят ему, ловят каждое его слово.       Как скучно.       Может, поэтому он считает благом знание даты смерти? Невыносимо и дальше жить в мире, где все так предсказуемо. Ужасает мысль о том, что он мог бы дожить до шестидесяти среди тех, кто не видит дальше следующего часа. Наверное, он бы наложил на себя руки, если бы ему была дарована столь долгая жизнь, — и он думает об этом в часовне, где голову должны посещать только чистые мысли!       Но он сам учил других людей убивать себе подобных, сидя здесь. Слушал их страстные возгласы «Убивать!», наслаждаясь собственной властью над ними, хотя должен был слышать молитвы. Смотрел, как лица искажаются от ярости, хотя в часовне они должны преисполняться умиротворения и спокойствия, любви к ближнему.       Однако сейчас в этой часовне свершится их не первое убийство. Льюис, его младший брат, уже стоит позади, готовый по первому сигналу вонзить нож в спину этого аристократишки. Он сам сказал ему, что мальчишку следует убрать, коль он так много узнал о них и их планах. И, не успев договорить, увидел, как брат проверяет свой нож. — Пойдём со мной?       Он удивленно обернулся, смотря в зелёные глаза. Мальчишка улыбается и протягивает руку. — Я хочу увидеть страну, о которой ты говоришь.       Его редко когда можно удивить. Он уже давно научился предугадывать действия людей, их слова. Они никогда не говорят ничего нового, всегда поступают так, как их научили. Потому что наученных тоже когда-то научили. Это бесконечная цепочка может продолжать до первого человека, и ничего не изменится. Каждый в этом мире заложник одной большой системы. Если угадать закономерность, любое слово и любой поступок перестанут быть неожиданностями.       Но сейчас он удивлён. Потому что не ожидал, что его услышат. Люди так редко смотрят вперёд, в будущее. И совсем никого не слушают, разговаривают только о себе. Может, поэтому они так счастливы? Ему никогда особенно не хотелось думать об этом. Однако этот мальчишка смог услышать его и даже понять. Поразительно. Неужели у мира ещё остались для него сюрпризы?.. — Хорошо.

* * *

      Он непременно убьет его. Или заберёт с собой, как когда-то забрал Льюиса. Это было не сложно — все-таки Льюис его брат. Он к нему привязан, должен быть рядом с ним. Потому Льюису было легко принять брата и пойти за ним. Он ведь всегда знал, что брат такой и его не изменить.       Альберт не знал его сущности. Не знал о нем ничего и все же предложил жить с ним. Разделил кров с человеком, который просто поделился с ним идеей. Неплохо, верно? Иногда даже люди могут поражать. И таких нельзя ни в коем случае оставлять миру.       Он сведёт его в могилу.       Люди легко идут за тем, кому верят. А для того, чтобы они верили, нужно фильтровать ложь, мешать её с правдой. И тогда она будет такой сладкой, что невозможно будет оторваться. Сладость будет медленным ядом разливаться по венам, одурманивать разум, пока люди сами не шагнут в пропасть и не сгинут навеки, громко смеясь.       А если он не убьёт Альберта, то, пожалуй, заберёт с собой. Такой ему пригодится. Уверенный в себе, почти такой же отчаянный, как и он сам, со связями в высших слоях общества. Это неплохо, определенно пригодится для его плана. Может, план и обещает процветание его стране, но ещё позволяет беспрепятственно руководить людьми и определять судьбы других так легко, как если бы он был богом. Ему всегда хотелось владеть жизнями, контролировать людей, каждый их шаг и вздох.       И в ту ночь он позволил то же ощутить Альберту. В его руках были сразу две жизни. О, они так бились! Ему казалось, он воочию видит их жизненные нити, дрожащие от страха. Расширенные глаза, капельки пота на глянцевой коже, приоткрытые рты, жадно вбирающие последние глотки воздуха — он увидел каждую деталь, каждую мелочь. Альберт тоже прочувствовал все, начиная от страха и заканчивая удовольствием. Он видел, что Мориарти определенно понравилось убивать. И сомнений больше не осталось.       Отныне Альберт Джеймс Мориарти будет с ним.       Имя Уильям ему сразу понравилось. Вообще, он никогда не олицетворял себя с каким-либо именем, однако Уильям Джеймс Мориарти звучало довольно красиво. С этого дня все должны звать его только так. Даже он сам.

* * *

      Когда в его жизни появился Шерлок Холмс, он не мог сказать. Сначала эта случайная встреча на Ноатике, а потом небольшое испытание, потом встреча в поезде, весёлое соревнование, день в университете, где он преподавал. Шерлок должен был быть просто черточкой на графике его плана. Но почему-то вылез с листа бумаги и протиснулся в его жизнь.       Уильям никогда не отрицал, что был способен привязаться к кому-то. Например, Льюис. Они всегда были вместе, и он действительно любил своего младшего брата. Любил, защищал, оберегал как мог. Старался сделать так, чтобы Льюис был счастлив. Люди ведь обычно так показывают свою любовь? Но Уильям знал, что на самом деле любит своего брата куда сильнее, чем все остальные любят своих близких.       Возможно, по-настоящему его любовь к Льюису проявлялась в нежелании контролировать его.       Его брат мог бы делать все, что угодно, — хоть уйти, хоть остаться. Уильям не стал бы его останавливать. Но когда-то Льюис сам для себя сделал выбор и остался. Он никогда не стал бы принуждать его, однако был определенно рад, что брат решил быть с ним.       К Альберту он тоже по-своему привязался. Уильям всегда знал, что слова и преступления — лучшие веревки в мире. Они оказались связаны в тот день, когда Альберт впервые рискнул заговорить с ним в той пустой часовне. Слова отлично привязали Мориарти-старшего к нему. Но и преступление тоже связало их, Уильяму не составляло труда признавать это. Они были теперь вместе, и он, наверное, не рискнул бы пожертвовать Альбертом.       Но какая у него могла быть связь с Шерлоком Холмсом? Почему он так резко оказался в реальной жизни и перестал быть лишь вектором с определенными координатами на его плане?       Он стал настоящим человеком. Чёрные, как крыло ворона, волосы. Выразительные синие глаза, которые, будто омуты подземного озера, прятали что-то в себе. Правильное лицо, слишком красивое. Он вообще никогда не определял людей как красивых. То, что они создавали, ещё могло называться прекрасным — как та лестница на Ноатике, у которой они с Шерлоком и познакомились. Однако сами люди не были красивыми. Чересчур неправильные черты лица у каждого неизменно все портили.       У Шерлока было все иначе. Он был действительно красив, и Уильям очень удивился, когда подумал о нем таким образом. Эти правильные черты лица манили взгляд математика. Он часто вызывал их в сознании перед сном и забавлялся, вставляя их в определенные функции. Брови — точно часть функции корня из икс. Начинается где-то со значения четыре на оси абсцисс и идёт примерно до девяти. Скулы — как части двух противоположных гипербол, отражённых относительно оси ординат. Находятся в третьей и четвёртой четвертях. Подбородок — идеальная парабола. Не классическая, умноженная на дробь. Нос — функция модуля из икс, помноженная на отрицательное число. Если бы он попытался, то даже мог бы вычислить её значение, наверное. Только непослушные волосы немного портили картину, но это были мелочи. Они даже придавали определенный шарм внешности, чего никогда не удавалось другим. Тонкие губы, насмешливо улыбающиеся. И эти глаза, которые таили в себе какую-то ужасно интересную загадку.       Когда Шерлок стал являться ему в воспоминаниях? Когда он стал думать о нем так часто? Уильяма это немного волновало. Это был первый раз, когда он не понимал своих же чувств.       Поэтому однажды он просто закрылся в своём кабинете и просидел всю ночь, размышляя над этим. Все легли спать и потушили свет, а он все сидел за столом, глядя в самый обычный график, который начертил за пару минут. Время тянулось бесконечно долго, а мысли становились все тяжелее и тяжелее. То, что обычные люди с трудом выносили, он проходил с улыбкой. Но то, что всем было просто, для него было невыносимой пыткой.       С криком Уильям вскочил, сбросил со стола все расчёты, зарылся пальцами в свои волосы. Показалась гладкая поверхность, и он уставился на неё, тяжело дыша. Ответов на вопросы, которые он сам себе задавал, не было. — Привет, Лиам!       Он поднял голову и увидел за открытым окном лицо Шерлока. Оно хитро улыбалось, глядя своими озорными синими глазами. Уильям облизал пересохшие губы. — Как вы пробрались сюда, мистер Холмс? — Прости, никаких манер, я знаю! — Шерлок рассмеялся, забираясь внутрь. — Я подумал, что ты был бы рад видеть меня.       Меньше всего он желал сейчас видеть перед собой причину своих беспокойств. Но ещё меньше ему хотелось, чтобы Холмс уходил. — О, считаешь даже по ночам, математик? — Шерлок поднял какую-то бумажку с пола. — Немного, — Уильям поправил свой костюм и внимательно посмотрел на Холмса.       Видел ли он его вспышку? Он никогда не позволял себе слишком ярких эмоций. Шерлок просто вывел его из равновесия своей нелогичностью. Как давно он за ним наблюдает? Он редко когда позволял себе расслабиться. Никто не смог бы застать его врасплох. Алые глаза с тщательно скрытым подозрением следили за Холмсом. — Ты ведь куришь, — Шерлок даже не спросил — утвердил.       Он присел на небольшой диван и достал портсигар. Показав его Уильяму, он взял одну сигарету и без спроса, нагловато закурил. — Хочешь? — Мистер Холмс, с чего вы взяли, что я буду терпеть вас в своём поместье? — Уильям еле сдерживал себя. — С того, что тебе нужно расслабиться. Так что, будешь, Лиам?       Новая, подозрительно пахнущая сигарета вновь появилась. Уильям сделал глубокий вдох, потом шагнул вперед и сел рядом с Шерлоком. Взяв предложенную сигарету, он понюхал её и спросил: — Опиум? — Да, — Холмс даже не отпирался.       Уильям пожал плечами и закурил. С первых же вдохов голова заметно потяжелела, и зрение стало чуть-чуть подводить. Это сколько же там опиума? Но сейчас это было неважно. Сейчас он курил, сидя рядом с ошибкой в своём уравнении, и ни о чем не думал. — Джон говорит, что я когда-нибудь стану законченным наркоманом и сойду с ума, — поведал Холмс. — И вы решили свести и меня в эту бездну? — поинтересовался Уильям.       Громкий хохот Шерлока, должно быть, перебудил весь дом. Хорошо, что он запер дверь в кабинет ещё в начале ночи. — Тебя-то уж точно туда не свести, — Холмс хмыкнул. — Ты ведь пропитан логикой до мозга костей. — Вы уверены, мистер Холмс?..       Он определенно не стал бы говорить этого, если бы его разум не был затуманен опиумом. И сам Шерлок никогда не стал бы вот с таким выражением смотреть ему в глаза. Нет, он не ловил его слова, как люди это обычно делали. Он будто что-то искал в нем.       Что Холмсу нужно было? Нотка безумия, которую он все же разглядел? Или душа Уильяма, которую он так тщательно прятал ото всех? Сам Уильям уже давно увидел все, что ему нужно было.       Во время того испытания ему казалось, что Шерлок слишком правильный. Общество успело забрать его к себе, он стал такой же деталью в цепочке одинаковых пустышек. Может, он был золотой пустышкой, но не более. Уильям уже решил, что наткнулся на очередную прямую на графике жизни.       Однако теперь, когда ему наконец удалось поймать этот неуловимый взгляд синих глаз, он понял, что впервые в жизни ошибся. Шерлок был таким же отчаянным, как и он сам. Эта нотка безумия, способная довести его до крайности, пряталась глубоко внутри. Он не мог, как Уильям, сделать все, что угодно, чтобы добиться желаемого результата. Его безумие заключалось в том, что он был готов на что угодно, лишь бы самому разобраться во всем.       Уильяму очень понравилось, что его выводы были неверны.       Они наклонились друг к другу, рассматривая души в глазах. Опиум одурманил разум, не давая скрыть то, что они всегда прятали. — Are you insane like me? — прошептал Уильям. — I am, — хмыкнул Шерлок.       Это он даже не услышал, а прочувствовал. Их губы соприкоснулись, и он первый раз в жизни ощутил такое тепло. Тёплые руки Холмса коснулись его ладоней с вечно холодными кончиками пальцев. Шерлок взял его за руку, сжал, углубляя поцелуй. Уильям прикрыл глаза, неприкрыто наслаждаясь этими действиями.       Он больше не думал ни о плане, ни о том, что его часы жизни тикают. Его мысли просто пропали, переметнулись на губы, ощупали каждый сантиметр губ Шерлока, ловя привкус опиума и падая, падая в бездну.

* * *

      Их опиумные сходки продолжались. Ночью, когда все спали, они встречались и курили, а потом целовались до неприличия долго и не страстно, лишь с искренними чувствами. Иногда поцелуи сами собой переходили с губ на плечи и ниже, но такие жесты были редкостью. Чаще они просто говорили обо всем, что шло на ум, — философствовали. Уильям предпочитал называть это «говорить о ерунде».       Ему нравилось, что Шерлок приходит к нему. Нравилось сознание того, что он не один привязан. Было бы хуже, если бы он страдал без Холмса. Однако он не страдал — знал, что ночью Шерлок придёт с новым полным портсигаром.       Придёт как чертов ураган, сметающий все на своём пути. Все маски Уильяма Джеймса Мориарти слетали напрочь, обнажая ту душу, которая наслаждалась контролем над людьми, которой так нравилось видеть страдания обидчиков и просто неугодных. Эта душа обожала совершать преступления, потому что только тогда чувствовала свою власть над другими. Может, это низкое желание, недостойное человека, как это обычно говорят. Но если не это, то что тогда можно назвать достойным такого низшего существа, как человек?       Возможно, Шерлоку это тоже в глубине души нравилось. Нравилось, что он может так легко оторвать Уильяма от его дел и заставить сидеть на диване и курить опиум, рассуждая о каких-то важных-неважных вещах. Нравилось, что ради него Уильям — как и многие другие — готов бросить все, забыв про весь мир, и просто быть с ним.       Контроль над людьми, привязанность и любовь — все это разве не одно и то же? Уильям часто думал, что когда люди любят взаимно, они контролируют жизнь любимых. Любой зов, любое желание будет выполнено. Любая прихоть, любой каприз — все будет исполнено. Это ли не контроль? Просто люди решили назвать это красивым словом любовь. Чтобы ещё больше привязать других к себе.       Однажды Шерлок принёс с собой револьвер. Когда они выкурили уже по две сигареты, он вдруг достал его и проверил барабан. Уильям лениво взглянул на оружие. — Ты собрался пострелять? Уже ночь, разбудишь всех… — Я сегодня выбил на стене вензель «VR», — поведал Холмс, спокойно, будто он был абсолютно чист, проверяя револьвер. — Джону и мисс Хадсон это очень не понравилось.       Уильям рассмеялся, представив себе недовольные лица порядочных людей. Victoria Regina*! Вот кто из них настоящий патриот! — Думаю, у тебя на стене я мог бы изобразить лилию.       Он так запросто говорил о том, что собирался стрелять в стену дома, который ему даже не принадлежал, посреди ночи, хотя мог перебудить всех вокруг и нарваться на неприятности. Уильям поймал себя на мысли, что ему очень хотелось бы посмотреть на недовольные лица своих братьев. А ещё подумал о том, что ему нравится эта фамильярная манера общения. — Почему именно лилию? — Тебе ведь они нравятся. Считай это подарком. — Подарком? — На твой день рождения.       Это был определенно самый необычный подарок, который он когда-либо получал. Холмс закурил, потом достал револьвер и выпустил сразу все пули, ловко обводя контуры лилии. Уильям даже не вздрогнул, когда раздались первые выстрелы. Было громко, но было здорово. Он почти и не заметил, как Шерлок зарядил револьвер ещё раз и снова выпустил пули в стену.       Тонкие пальцы взяли его за подбородок, и Холмс прильнул к его губам. Он потянулся, отвечая ему на поцелуй, и руки сами обвились вокруг шеи Шерлока, зарываясь пальцами в чёрные волосы. Их языки сплелись, словно искали что-то. Или соревновались — тут как посмотреть. Ни один их поцелуй не был спокойным, они постоянно старались вырвать друг у друга инициативу. Сегодня Уильяму захотелось проиграть Холмсу, и он поддался ему, чувствуя, как Шерлок решительно и напористо углубляет поцелуй. Сам он крепко обнял любимого. Хотелось быть ближе в такой момент, когда в комнате висел запах пороха, а он сам чувствовал родные губы, в которые почти въелся привкус опиума.       Раздались новые выстрелы где-то далеко — он даже не понял, когда Холмс перестал его целовать и снова принялся за свой рисунок. Как зачарованный, Уильям сидел и смотрел, как Шерлок стрелял в стену, а в зубах сжимал сигарету и курил. Казалось, выстрелы оглушили его и он больше ничего не слышал. Мог только видеть это до дрожи правильное лицо и эти бездонные синие глаза, в которых горели какие-то странные искорки. — Уильям! Открой! — Брат! Что происходит?!       Мгновение — и Холмс, захватив с собой револьвер, прыгнул в окно. Уильям схватил портсигар и спрятал к себе в карман, потом поправил свой костюм и направился к двери. Открыл и увидел затуманенным взором Льюиса и Альберта. — Что случилось? — Альберт быстро оглядел комнату. — Мы слышали выстрелы. — Ты в порядке, брат? Это в тебя стреляли? — Льюис осмотрел Уильяма. — Все в порядке. Простите, это я стрелял, совсем забыл, что уже ночь, — виновато сказал он, чуть улыбаясь.       Альберт недоверчиво покосился на него, но ничего не сказал. Просто попросил больше так не пугать, пожелал спокойной ночи и ушёл. А Льюис не спешил покидать его. Он подошел к нему, немного помялся. — Тебе не стоит принимать наркотики, брат, — наконец с укором сказал он.       У Уильяма брови взлетели вверх. Вот так сюрприз! Его брат вычислил, что он курил опиум? — Как ты узнал, Льюис? — Твои глаза. Они такие большие.       Уильям рассмеялся коротко и рвано, вытаскивая из кармана портсигар. Льюис вздрогнул, услышав такой смех брата, и протянул руку. В его глазах появилась странная решимость. — Брат, отдай мне сигареты. Тебе… тебе сегодня хватит.       Эти слова дались ему с трудом — он не привык указывать брату. Но Уильям, вопреки всему, не рассердился на него. Он со странным смешком выложил на руку Льюиса портсигар, забыв, что это не его, и ушёл к окну, чтобы закрыть его. — Это не твой, — вдруг услышал он.       Уильям обернулся — туман опиума мигом покинул его разум. Он понял, что отдал в руки Льюиса портсигар Шерлока. И сам младший, видимо, тоже догадался. — Это Холмса.       Даже не вопрос. Он кивнул, не чувствуя, в общем, ничего. У него не должно быть секретов от младшего брата — в конце концов, это единственный родной ему человек. — Ты знаешь, что я никому не скажу. Но вам стоит быть осторожнее, брат. За такое… за такое вас могут казнить.       Льюис крепко сжал портсигар. Уильям пожал плечами, потом легко, со своей обычной снисходительной улыбкой сказал: — Меня не могут поймать, пока я сам того не захочу. — Я не хочу тебя терять, брат, — услышал он в ответ.       Когда дверь за Льюисом закрылась, Уильям приподнялся на кровати и посмотрел на стену. Там красовалась лилия, которую Холмс выстрелами заставил расцвести на этой стене. Её так никто и не увидел. Улыбка тронула его губы, и он лёг обратно.       Все-таки они оба безумны. Курят опиум по ночам, стреляют в стены и целуются друг с другом, хотя оба мужчины. Льюис прав, их могут казнить. Но разве безумцы не любят ходить по грани, наслаждаясь манящей силой бездны?       Он готов в неё упасть, был готов с самого начала. Когда понял, что умрет в двадцать четыре, когда осознал, что хочет изменить эту страну.       Когда полюбил такого отчаянного мужчину, как Шерлок Холмс.

* * *

      Бездна была не перед ним, а позади него. Хотя под Тауэрским мостом текла обычная Темза, которую каждый англичанин видел несколько раз на дню, он видел там горящую бездну ада. Скоро она должна была принять его в свои объятия.       Он столько раз представлял себе её. Смотрел, как другие люди умирали по его прихоти, по одному его слову, и думал, каково им было умирать. Страшно ли это? Конечно. Всем страшно умирать, кто бы что ни говорил. Люди просто не осознают, что могут умереть. Да, они знают, что все рано или поздно умирают, однако не думают о том, что когда-нибудь это случится с ними. Не принимают это знание, хотя живут с ним всю жизнь. Но когда приходит время прощаться с этим светом, они отчаянно цепляются за свою жизнь и пытаются вернуться.       Что это? Страх неизвестности? Уильям часто думал об этом, когда видел смерти людей. Одно его слово — и пули полковника Морана настигали грешника. Одно его движение — и клинки Фреда перерезали горло виновного. Его подчиненные наказывали тех, кто, по его мнению, заслужил этой участи. Уильяму определенно нравилось видеть страх в глазах виновного перед смертью. Он буквально чувствовал его, вдыхал жадно, словно прекрасный запах цветов. Но смерть пахла иначе. Металлом, кожей, пóтом… Это были основные запахи. Иногда к ним примешивались иные — вроде запахов свежей листвы или моря. В остальном все, как правило, было неизменным.       Это тоже очень скоро надоело ему.       К двадцати четырём годам он действительно устал. Недаром радовался, что умрет так рано. В жизни не осталось ничего, что могло бы заинтересовать его.       Он думал так, пока не взошёл на борт Ноатика и не встретил мистера Холмса. Пока не закурил с ним сигарету с опиумом и не поцеловался. Вкус этих губ он никогда не забудет. И приятное чувство того, что он контролирует такую бурю, как этот необычный человек.       Странно-приятным было то, что Шерлок тоже контролировал его.       Будучи не в силах управлять своей собственной жизнью, Холмс легко заставил его подчиняться новому распорядку. Заставил его полюбить курить по ночам и вести с ним замечательно бестолковые разговоры. Привязал к себе так надежно, что Уильям более не думал о том, что ему придётся умереть.       Но сейчас он стоял на мосту и вдыхал запах своей смерти. Его смерть пахла совершенно иначе. Новое пальто, запекшаяся на нем кровь, ужасный запах пресной воды из Темзы… А ещё запахи пороха и сигареты. Без опиума.       Шерлоку нужно было прийти сюда с трезвым умом. Он решился его спасти. Уильям не был удивлён — он знал, что Холмс попытается это сделать. Они слишком привязаны друг к другу, чтобы вот так просто расстаться, отпустить. Он бы тоже постарался остановить Шерлока, если бы тот вдруг вздумал умереть.       Смерть не была прихотью Уильяма — только не теперь, когда он любил и был любим. Он и не хотел умирать, но должен был, потому что никогда не хотел быть лишь частью общества, прогнившего снаружи и изнутри. Потому что хотел навсегда изменить этот мир, сделать его лучше. И потому что слишком разочаровался в контроле над другими.       Это было сложно лишь поначалу. Потом он приноровился, стал заставлять людей делать все, что он хотел. Это стало скучным. Они всегда были готовы по любому его жесту бежать куда-то, что-то делать. Все вновь стало предсказуемо, а потому неинтересно. Уильяму не хотелось более существовать в мире, где нет ничего, способного его удивить. — Дьявол здесь ты, Шерлок!       Сильная схватка — и никто из них не смог побороть другого. Только он слегка задел щеку Шерлока, и смерть стала пахнуть свежей кровью. Уильям прикусил губу и отступил. Пожалуй, пора заканчивать на этом. Ему не хотелось причинять боль любимому Шерлоку.       Все было как в тумане, хотя он не курил опиум. Холмс что-то говорил, но его слова с трудом доходили до сознания Уильяма. Он посмотрел на свою руку, окрашенную пролитой кровью, и подумал, что ему все-таки не место в этом мире. Может, Холмс и считает его хорошим человеком, но его руки давно холодны от застывшей на них крови всех убитых. Он должен умереть, чтобы искупить свои грехи.       Разве это не безумие — желать смерти? Уильям всегда ждал её как избавления. И пусть страшился, пусть теперь даже не хотел умирать. Все равно ждал. Мгновение ужаса — и вечный покой, искупление всех грехов. Он полетит в бездну с улыбкой, хотя это настоящее самоубийство. А он и рад этому.       И тому, что смог контролировать Шерлока до последнего.       В улыбке проскользнуло что-то торжествующее. Все-таки ему удалось победить в их незаметном противостоянии. И сколько Холмс не пытался изменить это, у него не получилось. Лишь Уильям мог управлять им. Он позволял контролировать себя только тогда, когда сам этого хотел. У Шерлока не было такой власти, как у него. Это была ничтожная победа, но он скоро умрет, так можно ему порадоваться этому?       Он сделал шаг назад, чтобы упасть спиной в бездну. Люди обычно стараются увидеть свою смерть — им страшно умирать, не зная, когда точно это произойдёт. Все люди, убитые им, всегда смотрели на убийцу. Или искали глазами того, кто их убьёт. Они не желали умирать, не увидев, от чьей руки падут.       Лишь безумцы вот так свободно бросаются спиной в объятия адовой бездны.       Оказалось, что у мира ещё есть сюрпризы для него. Он ещё даже не успел упасть, а что-то схватило его за лацкан пиджака, но удержать не смогло, и они полетели вниз. От неожиданности у Уильяма пропало дыхание. И лишь когда сильные руки, которые столько раз предлагали ему сигареты с опиумом, обняли его, прижимая к родному человеку, он понял: Шерлок прыгнул вместе с ним. — Are you insane like me?! — воскликнул Холмс.       Уильям услышал в его голосе вызов и нотки торжества. О, это было так по-холмовски! Торжествовать, что он победил его, что обыграл его в его же игре, когда они вместе летят в бездну и совсем скоро умрут! Кричать ему этой фразой: ты не смог меня контролировать! Не смог! Может, он был даже рад этому. Умирать разочарованным не хотелось. Умирать в объятиях того, кого любишь, было приятно. — I am! — прокричал Уильям в ответ, крепко обнимая Шерлока.       И громко рассмеялся, падая с любимым в бездну.