good morning planetarium

      Она шипит и дёргается, когда только-только начинающую заживать кожу опаляет будто огнём. Глубоко вдохнув через нос, она пытается переключить внимание на что-то другое: например, на то, как неудобно согнута нога, которая вот-вот и затечёт, как до сих пор неприятно ноют рёбра под повязками, но только не на новый слой мази, кладущийся на очередной ожог.       — Извини, — бормочет под нос Юта и аккуратно размазывает лекарство по её плечу. Прикосновения становятся такими лёгкими, что становятся похожи на щекотку, и Маки стряхивает её, поведя плечом. — Очень больно?       Хороший вопрос. На такой она, скорее всего, ответила бы что-то а-ля «как будто меня засунули заживо в рисоварку часа на четыре и забыли напрочь про таймер», но Маки помнит его изредка бросаемые взгляды на ногу, которой у неё, оказывается, не было каких-то несколько минут. Зрелище, должно быть, было непередаваемое — хорошо, что она тогда сразу потеряла сознание от боли, — и свой отпечаток оно всё же оставило.       «Жёстче, Оккоцу. Тебе нужно быть ещё жёстче.»       — Сойдёт, — морщится она, когда он переходит ниже по спине, и не может сдержать сдавленного стона, когда что-то безумно мятное забивает нос и обжигает следующую рану.       — Прости.       — Всё в порядке. Продолжай.       — Может, перенесём? Эта штука никуда от тебя не убежит. Думаю, ещё пара дней, и тебе станет полегче, — должно быть, он замечает, как она напрягается, поэтому останавливается. Маки чихает. — Тогда и продолжим. Хорошо, что Мигель дал с собой в дорогу — понятия не имею, откуда в Африке мята, но от порезов мне помогало отлично.       — Думаешь, у нас есть пара дней? Вряд ли, — Маки косится через плечо и видит, как он пустым взглядом рассматривает её голую спину, на которой, скорее всего, ещё не появилось ни одного живого места. Она неуютно переминается на месте и горбится, прижимая сильнее к груди снятую толстовку. Чёрт. Надо было всё-таки просить помочь Цукумо, но судя по тому, как она во время перекуса намазывала на хлеб масло, от её спины ничего бы к концу сеанса не осталось.       У Юты бутерброды всегда были аккуратные.       Маки вздыхает:       — Если я не превратилась в спичку, то какую-то мазь точно выдержу. Давай. Я не собираюсь отлёживаться, пока происходит такой бардак. Давай, Юта. Мне надо ещё утереть носы этим ублюдкам.       Это становится тем щелчком, что выводит Оккоцу из транса — он пару раз моргает, и в измождённую синеву возвращается маленькая искорка жизни.       — Когда тебя последний раз лечили? — спрашивает он.       — Сегодня утром. Я заглядывала к Сёко ненадолго, но у неё была куча других забот. Не всем так повезло, как мне, — Маки жмурится, когда он миллиметр за миллиметром отлепляет от места под лопаткой пластырь. — Что там?       — Промокло. Подожди, я заменю, — прогибающий матрас вес испаряется, и она позволяет себе усесться поудобнее и наконец-то расслабить до сих пор прижатые к груди руки.       «Спокойно, Маки. После такого тебе ничего не страшно. Расслабься и получай удовольствие».       Она хмыкает себе под нос, когда Юта, чем-то шурша, возвращается — из его рук чуть ли не валится на пол охапка всяких бинтов, которые он с чувством выполненного долга сбрасывает около неё на кровать.       — Там была одна малюсенькая примочка, а ты принёс набор для начинающих мумий.       — Мумии в фильмах вроде как бессмертны.       — Это ты мне типа комплимент сейчас пытаешься сделать?       Юта ничего не отвечает, но Маки отчаянно хочется додавить и посмотреть на его реакцию: он фантастически изменился за тот год, который они видели друг друга только в неразборчивых закорючках на бумаге. Интернет в африканских джунглях был поганый, но натасканные на проклятую энергию шикигами стали выходом из положения, выполняя роль почтовых сов — до Юты письма доходили сравнительно без перебоев, но вот что касалось Маки...       Отсутствие проклятой энергии превратилось ещё в одну помеху, которая чуть не заставила её замолчать на очень долгое время. Очень.       Одно воспоминание о том, как она с каменным лицом отбирала у придурка с повязкой конверт с кучей штампов Йоханнесбурга, заставляет вздрогнуть и восславить современные технологии двойного шифрования, которые позволяли перекидываться сообщениями безо всяких диверсий окружающих с перочинным ножом. Хорошо, что в том письме не было ничего такого, а любопытство всё-таки губит кошек, а не панд.       Юта ничего не отвечает и просто поднимает на неё безмерно уставший взгляд — Маки проглатывает ехидство и просто смотрит в ответ. В основном всё, что было в этих снующих туда-сюда по планете бумажках, было обыкновенным трёпом а-ля «доброе утро, завтра выходной, идём в планетарий. Погода слишком хорошая, я очень соскучился по дождям», «Панда снова жонглировал своими кастетами и случайно заехал Инумаки по лбу. Похоже, ему придётся отращивать чёлку», но Маки всегда умела ориентироваться между строк, поэтому словно бы нехотя вписывала среди своих едва заметной нитью «нам тебя не хватает».       Если бы он нашёл это хотя бы месяцем раньше, неизвестно, как бы всё повернулось.       Если бы он прочёл это хотя бы несколько дней назад, возможно, они бы не сидели здесь в полутёмной комнате, едва ли не чихая от густого аромата африканских специй.       Но вот он здесь, снова исправляет ошибки — чужие, свои ли, какая уже разница, — а Маки прижимает к груди скомканную рубашку и отворачивается, когда он направляет на неё свои руки.       — Я же сказала, что сегодня утром меня уже полечили, — бормочет она, изо всех сил вслушиваясь в свои ощущения: Юта что-то мычит в ответ, а вылизывающий кожу огонь от лекарства постепенно угасает. Она даже не сдерживает облегчённый вздох, когда становится гораздо легче — на десятую долю, ведь такие раны так быстро не проходят, но даже от этой мелочи хочется, в самом деле, радоваться, что получилось выжить.       — Ай! — вздрагивает она, когда её снова касается что-то холодное и одновременно горячее.       — Уже не кровит, поэтому надо намазать и заклеить, — отзывается Юта, осторожно разглаживая края пластыря. — Тем более что ты сама сказала продолжать.       —Тебе не стоит на меня тратить энергию, она ещё пригодится, а я сама справлюсь. Уже практически всё прошло.       — Счастье не иметь на затылке глаз, м? — спрашивает он, накладывая новый слой мази. Маки дёргается практически рефлекторно, вновь ожидая неприятный жар, но любой намёк на него сразу исчезает с ощущением лёгкого дуновения воздуха.       Наверное, так родители заботятся о своих детях, когда мажут им ссаженные коленки йодом. Наверное, так проявляют заботу нормальные мамы и папы — она видела это, когда была маленькой, в один из редчайших моментов прогулок в городском парке, но у неё в жизни мало что было и есть нормального.       Юта снова ласково дует на её пылающие ожоги будто в извинение за то, что протягивает руку помощи, натирая какой-то специальной заграничной мазью то, что от неё осталось; обклеивает пластырями переставшие сочиться сукровицей корки и бережно обматывает бинтами, превращая её действительно в какое-то подобие мумии.       «Нормальность».       А что же останется нормальным от неё.       — Выгляжу как чёрт знает что, — на ум сразу приходят слова Наои, сказанные им когда-то давно, когда она упиралась щекой в землю, в рот забилась грязь, а волосы явно превратились в один огромный колтун под его сандалиями. Ублюдок умудряется достать её даже здесь, за тщательно запертыми дверями и барьерами джуджутсу — она оказывается не готова к такому внезапному воспоминанию, что позволяет прорваться ему наружу.       По молчанию, которое продолжает нарушаться лишь размеренным дыханием, не кажется, что она произносит это вслух, поэтому мысль сразу задвигается как можно дальше на задний план, туда, где Наое, да и всей её семейке было самое место.       — Не верь тому, кто тебе это сказал, — резкий звук: бинт делится на две полоски, которые сплетаются на её боку в маленький бантик с торчащими отовсюду ниточками. Она рассеянно тянется к нему, но на полпути отдёргивает руку, как будто ошпарившись, когда ненароком касается пальцев Юты, решившего что-то подправить. Маки поднимает взгляд: Юта знаком показывает ей повернуться, как будто бы он ничего и не заметил.       Толстовка не без труда натягивается обратно — он снова помогает ей, когда очки мешают просунуть голову; ей становится фантастически непривычно от того, что за ней кто-то ухаживает. Так и подмывает задействовать вариант вежливо отказаться от дальнейших посиделок и запретить с ней няньчиться — зеркало есть, мазь оставят, и она сама сможет закончить начатое. Уже не девочка. Она никогда не была девочкой, особенно в детстве, где в ней видели только бесполезную строптивую куклу.       Куклы не должны были ничего чувствовать. Куклы должны были выполнять одну-единственную функцию — служить ненавязчивой декорацией, но Маки с гордостью проваливает как ту роль, так и эту.       Вот только кем бы она ни была, всё равно найдётся тот, что залепит ей пощёчину или отколет огромный, похожий на фарфоровую глыбу, кусок. У Маки есть только она сама; она в одиночку поклялась уничтожить всё то, что отобрало у неё её право на «нормальность»: быть самой собой, говорить в лоб то, что чувствует, жить так, как хочется ей — и когда человек напротив, не дождавшись ответа на свой вопрос, с её немого согласия аккуратно снимает с неё очки, она может только вспомнить наивное вскидывание кулака и предложение сделать всё вместе.       Хотя, может быть, наивная здесь только она.       — А если так думаю я? — Маки облизывает пересохшие губы, и Юта непонимающе хлопает глазами. — Я умею смотреться в зеркало.       Вот и оно. Снова молчание. Она напряжённо всматривается в его тёмно-синие глаза, мешки под которыми могут посоперничать с ними оттенком, но как и в момент их встречи каких-то несколько часов назад, она не может найти ничего, что заставило бы её встать и уйти, поставив жирный крест на всех письмах и невысказанных словах. Она не видит презрения, с каким на неё смотрел отец, не замечает ничего похожего на жалость матери и тревогу Май — только открытую нараспашку заботу.       Он тянется к ней и аккуратно отклеивает пластырь от правого глаза — неяркий свет с непривычки режет будто ножом; Маки сразу зажмуривается и чихает от забившегося в нос запаха мази.       — Не бойся, — в его голосе слышится улыбка, — около глаз её нельзя, но щекам придётся потерпеть.       — Ты не ответил на мой вопрос, — она осторожно приоткрывает глаза и видит перед собой только его ладони. Раз — царапина, два — шрам. Три — на правой мозоли от рукоятки меча, четыре — ссаженная около запястья кожа. Без очков она не может увидеть, как по-обычному наливаются колеблющейся, как желе, синевой его руки, только чувствует, как непрекращающееся жжение уменьшается совсем немного — соль от постоянного слезотечения разъедает рану так, как будто её нанесли буквально мгновение назад.       Маки не сводит взгляда с линий на подушечках его пальцев. Ещё чуть-чуть. Ещё немного, и всё пройдёт.       — Я думаю, что зеркало тебе не скажет ничего того, что ты сама уже знаешь, — когда он наконец-то отвечает, Маки уже так долго держит широко распахнутыми глаза, что совершенно нечаянно выучивает рисунок отпечатков его пальцев. — всё, что ты видишь — это свидетельство того, что ты выжила. Мне кажется, никто бы не смог и секунды выдержать, а ты... Ты сумела. И как-то ещё умудряешься стоять на ногах, поставить всех на место, думать, что делать дальше в этом бардаке, а ещё...       Его техника заканчивается — Юта убирает руки и едва заметно вздрагивает, когда видит её залитое слезами лицо. Только с одной стороны, правда — чёртов правый глаз, предатель, — но зрелища это не умаляет, думает Маки и молча поднимает на него взгляд. Фантомный Наоя снова выбирается из самого тёмного угла и, напоказ хрустя кулаками, готовится засмеяться над её слезами, чтобы потом вновь опрокинуть её в грязь и уже никогда не стать их причиной.       Юта же внимательно наблюдает за тем, как она молча с чем-то борется — Маки, сворачивая шею тающему в её руках призраку, пропускает момент, когда он робко мажет костяшками по её мокрой щеке, виртуозно избегая ожогов, и выхватывает из белого шума вокруг только тихое:       — Ещё ты выглядишь просто потрясающе, — и она в ответ только некрасиво шмыгает носом.       — Ты перестарался, — или же, скорее, она. Сразу же взяв себя в руки, Маки яростно вытирает слёзы рукавом толстовки, не обращая внимания на отозвавшуюся сразу боль, и факт, что все его усилия могли пойти насмарку. — Если сразу направлять много энергии, то можно что-то сломать.       — Это же относится к оружию, а не к людям, — недоверчиво косится он. На его лице мелькает недоумение, но Юта всегда всё быстро схватывает и теперь рассеянно рассматривает свои ладони, словно стараясь не встречаться с ней взглядом.       — Впрочем... неважно. Забей. Я просто хочу сказать спасибо, — шумно выдыхает она и тоже переводит взгляд на его руки. Её внимание сразу привлекает то, что после такого массивного выплеска энергии и ещё более помрачневшим теням под глазами, его собственные маленькие изъяны никуда не делись. — Почему твои ссадины не прошли?       — Я стараюсь не использовать на себе реверсивную технику.       — И почему? Надо пользоваться всем, что у тебя есть.       — На такие мелочи я уже перестал обращать внимания. Разве мы ходили к Сёко с каждой царапиной? Она бы меня тут же послала.       — Она бы сказала, «без перелома не возвращайся», — едко улыбается Маки, ковыряя край одного из пластырей на руке. Маленький Пикачу выглядывает из-за рукава толстовки — она приглаживает его, корча гримасу, мол, «серьёзно?», на что Юта ухмыляется и протягивает ей ещё один кусок клейкой ленты с покемонами:       — Ты бы видела её лицо, когда так и произошло.       — Там была максимум трещина.       — Перелом, — настаивает он, собирая в кучу все раскиданные по одеялу обёртки от бинтов.       — Ты просто сам себя подлечил, чтобы добраться на своих двоих. Читер.       — Сама же сказала, что надо пользоваться всем, что есть, — Юта пожимает плечами, и Маки не может удержаться от того, чтобы не толкнуть его легонько кулаком.       Он улыбается, комкая весь мусор и отправляя его куда-то по направлению к пустому мусорному ведру. Бросок получается слабым — бумажки ударяются о край и рассыпаются пёстрым конфетти вокруг. Он вздыхает, жмурится и трёт глаза — по тому, как бессильно никнет его голова, Маки может прочитать всё. Как-никак, она была той же школы, что и Юта — просто он всегда всё схватывает на лету.       — Если бы мы тебя выставили снова в бейсболе питчером, то Киото бы сейчас задрало нос выше придурка с повязкой. И как давно ты не спал? — она скрещивает руки на груди, придавая себе больше строгости, что было сложно, учитывая похожесть на гигантский зефир из-за чересчур большой толстовки. — Не говори, что вчера — у меня хватит сил столкнуть тебя с кровати за столь наглую ложь.       — Сколько часов будут считаться? — Юта виновато улыбается, и Маки кривит губы:       — Минимум шесть.       — А если вразбивку?       — То мимо.       — Тогда дня четыре назад. Как раз перед отъездом.       Такому было сложно не поверить — Маки аккуратно толкает его ладонью по направлению к стене, и он безо всякого сопротивления послушно подчиняется, прислоняясь и сползая по ней вниз, прикрывая глаза.       — У нас есть несколько часов. Я прикрою тебя от Цукумо. Она очень интересовалась тем, что ты мог найти в Африке: как-никак, нас туда просто так не закидывают, — Маки устало обмякает рядом, подтыкая особо мягкую подушку под всё ещё ноющую спину. — Если поймает, то заболтает до смерти.       — Неплохая смерть.       — Рано, — она пихает его ногой, — я бы выбрала что-то более скучное.       — Не буду спрашивать, — Юта перекатывает что-то между пальцами и мягко касается её руки, бережно втирая в покрасневшую кисть остатки мази. В ответ её рука мягко сжимает его, и Маки чувствует, как на неё наваливается сон. В конце концов, у неё тоже был очень долгий день.       — Я тоже не люблю спойлеры, — бормочет она под нос. Юта легко фыркает, и она больше не в силах преодолеть закон гравитации за момент до того, как окончательно выключиться.       — Я тоже, — улыбается он, когда её голова утыкается ему в плечо, и, из последних сил натянув на них сложенный рядом плед, позволяет себе наконец закрыть глаза.