Без назойливых мыслей.

Годжо загнанно дышит, крепче сжимая пальцы в жестких волосах; цепко потирает хрящик покрасневшего уха и едва-едва стонет, ощущая вокруг члена сокращения глотки; Тоджи делает ему глубокий горловой, и Сатору молится, в бреду шепча под нос просьбы о большем. Это так великолепно, что он чувствует, как задыхается, как щёки и шея залиты ало-красным, и это почти пошлее таких же по цвету тонких губ Тоджи, которые пересекает мелкий брутальный шрам. Это сосредоточие харизмы и ошеломляющей сексуальности сейчас стоит перед ним на коленях, и с его членом за щекой и выглядит как— — эй, я не разрешал кончать, — Тоджи пережимает у основания, удовлетворённо ловя обиженный полустон. Хватается за трогательные худые коленки и встает; Годжо повисает в его руках, скрещивая лодыжки за чужой поясницей и кусает плечо, слюнявя пропахшую потом и резко разящую мускусом ткань рубашки. Тоджи хмыкает и царапает короткими ногтями мягкие юношеские бедра, ловя напряжение мышц под молочной кожей. Раздвигает ягодицы и давит большим пальцем на края неподатливой дырочки; убирает руки и Годжо разочарованно виснет, цепляясь за широкие плечи и выцеловывая что-то на подбородке. Из заднего кармана брюк Тоджи достаёт мягкую упаковку классической смазки. Льёт её на ладонь и упаковку небрежно откидывает на пол — не время обращать внимание на мелочи, когда горячее тощее тело обвивает своими конечностями и настойчиво требует внимания. Тоджи толкается сразу двумя пальцами; внутри Годжо горячо и влажно — Фушигуро готов покляться, что не только из-за смазки — а сам мальчик гладко выбрит. Мужчине часто говорили, что он нетерпелив. Сейчас эта маленькая щепотка растрачена почти на сто процентов. Тоджи растягивает мышцы скользкими пальцами, Годжо ерзает в его руках и кусается; задушенно скулит и сжимается. Он плавится от хаотичных прикосновений к спине и бокам; голова кружится, нос забит дешёвым отельным шампунем и он ещё никогда не чувствовал себя настолько открытым, как сейчас, когда бесконечность отменена; маска снята, тщательно наращиваемая годами не спасает от взрослого — кажется, единственного не потакающего ему — человека. Тоджи не слушает его; мнение Сатору ничего не значит в этой маленькой комнате за три тысячи йен. И Фушигуро так правильно скользит внутри, сгибает пальцы, дышит над ухом, что Годжо готов остаться с ним навечно, лишь бы продлить это чувство необходимого унижения. Член заменяет пальцы, и Годжо позорно вскрикивает, давит пятками на задницу Тоджи, кусает шею и плачет, рвя ткань на спине. Тоджи слишком большой и твердый; его почти рвет — как рубашку — и Годжо зажимается, стараясь вытолкнуть из себя чужой член. Тоджи рычит и шлепает по ягодицам, жмет к стене, наваливаясь всем весом и глубже загоняет орган в сжимающееся нутро. — чем быстрее расслабишься, тем скорее мы перейдём к самому интересному, — горячий шепот на ухо не отрезвляет, лишь раззадоривает и мальчишка глухо хнычет, сжимая многострадальную ткань тонкими пальцами. По бёдрам стекает кровь вперемешку со смазкой, капая на пол. Годжо судорожно расслабляется; в животе тянет, и возбуждение снова закручивается тугим винтом, когда Тоджи гладит загривок и приникает к губам. Тоджи толкается, и у Годжо под закрытыми веками настоящие звезды и галактики; красным пляшут вспышки. Ничего хорошего на утро это ему не предвещает, но сейчас всё тело так правильно напряжённо, он чувствует себя оголённым нервом, проводом под открытым небом в десятибалльную грозу. По подбородку стекает кровь из прокушенной губы и слюна; Тоджи выцеловывает шею, вгрызаясь в пульсирующую вену. Сатору трепыхается пойманной бабочкой, слипшиеся от слез белёсые ресницы дрожат, брови заломаны домиком — он такой красивый в своей агонии, когда дышит кислородом с губ Тоджи, не подозревая, что тот отравлен смертью и горькими сигаретами. Годжо такой светлый в его крепких руках. — ещё... немного, — голос срывается и дрожит, и это единственные два слова — кроме имени Тоджи — которые он может простонать. Все остальное сливается в невнятную какофонию. Годжо балансирует на краю, когда Тоджи широкой ладонью пережимает кислород, сдавливая шею так, что останутся синяки; и продолжает дико втрахивать в стену. Бедра мальчика расцвели красным, трущиеся о шершавую поверхность стены; сейчас Сатору — один сплошной кинк, не хватает чуть-чуть до безупречного идеала, совершенного шедевра. Тоджи кончает внутрь, в унисон стонет, резонируя с криком Годжо. Пьяно и блаженно прикрывает глаза — теперь хорошо. Правильно. Мужчина разворачивает их и садится спиной к стене, продолжая греть член в Годжо и крепко прижимает за выступающие тонкие ребра. Сатору мычит и жмется ближе, ластится. Это то, что ему было нужно. Эйфория оставила за собой кучу гематом, россыпью уссеяв все тело. И Годжо — как любой ребёнок — жаден до этого сиюминутного удовольствия. Поэтому Тоджи берет его позже еще раз на кровати и в тесной ванной, прямо в запотевшей душевой кабинке. Выпивает без остатка, и у Годжо остаётся только бесконечная пустота в голове. Без назойливых мыслей.