Ложе из пепла

Париж, 1952 год. Cogito ergo sum[1]. Почему-то именно эта фраза всплывала, едва стоило погрузиться в размышления. Неважно, что именно подразумевал Декарт, погружаться в дебри рационализма Нового времени Тому хотелось меньше всего. Потому что для него мыслить означало раз за разом агонизировать. Оправдываться было не перед кем, о произошедшем знал только он. Вернее, были, конечно, еще свидетели, но почти все к этому времени сгнили в земле. Хотелось верить, что так это и останется, но сегодняшняя встреча вновь всколыхнула те воспоминания, которые Том так тщательно хоронил. Как просто было засунуть свои воспоминания, словно коробку, перетянутую ремнем, на самую дальнюю полку шкафа. Но рано или поздно приходится ее оттуда достать, чтобы перебрать прошлое, словно снимки, запечатлевшие яркие моменты. Самое сложное – оправдаться перед самим собой. Потому что, как правило, отчитываться перед кем-либо в своих поступках не приходится. Каждый сам себе судья, Бог и палач. Сожаление, стыд и нечто темное в глубине души, что и трогать не следует – вот что всплывает на поверхность. Сейчас Том жалел, что решил приехать в Париж. Не стоило этого делать. Нужно держаться от Франции так далеко, насколько это возможно. Прошлое никогда не остается в прошлом, оно всегда с тобой. И чем сильнее оно повлияло на тебя, тем более цепко держится в памяти, как ни вытравливай. – Дорогой, что-то случилось? – отвлекла его от мыслей Рэйчел, положила свою ладонь поверх его, заглянула с беспокойством в глаза. – Все в порядке, – ответил ей с улыбкой Том. Ее затянутая в черную перчатку рука ласково поглаживала запястье. Малейшие детали, не имеющие никакого отношения к прошлому сегодня странным образом будоражили. – Я волнуюсь. Ты сегодня весь день сам не свой. – Голова болит. Прости, милая. Может, тебе кто-нибудь составить компанию на сегодняшний вечер? – Том опустил взгляд, не хотелось, чтобы она увидела этот горячечный блеск, порожденный погребенными под пеплом времени событиями. – Конечно, Сара и Эмма с удовольствием пойдут. Не волнуйся. – Хорошо. Рэйчел тут же подошла к телефону. Ее разговор Том почти не слышал, потому что головная боль и впрямь наступала, сдавливала виски, будто чьи-то руки неумолимо сжимали голову, грозя раздавить. – Дорогой, – снова обратилась к нему Рэйчел. А он даже не услышал, как она закончила разговор. – Сара уехала, а Эмма составит мне компанию. – Хорошо, – кивнул Том. Нужно попросить ее остаться. Он положит голову на колени Рэйчел, как это уже бывало множество раз, и ее нежные пальцы пройдутся по прядям, боль отступит, уйдут дурные мысли. Но Том молчал. Он наблюдал, как его жена сняла перчатки, которые примеряла, решая, какие именно подойдут к ее платью. Он как завороженный следил за ее изящными движениями. Вот она достала из комода несколько пар, повертела одну, другую. – Что думаешь? – Рэйчел приложила к своему вечернему платью белую пару и темно-бежевую. – Белые. Они идеально подойдут. – Да. Думаю, ты прав. Она повертелась перед зеркалом. Платье в трехцветную косую полоску с преобладанием белого весьма ей шло. Все же Рэйчел у него красавица. Не зря за ее руку шло соперничество. И она выбрала Тома. – Я люблю тебя, – вдруг сказал он, просто чтобы услышать эти слова, произнесенные собственным голосом. – Я тебя тоже, – она обернулась и улыбнулась. – Поможешь? Том помог надеть ей пальто, подал сумочку и приобнял. – Мне пора. Мы с Эммой еще хотим прогуляться немного, – Рэйчел прижалась щекой к его щеке и покинула комнату, оставив после себя слабый аромат "Шанель". Том откинулся в кресле. Он любил свою жену, но иногда ему хотелось остаться в одиночестве. Порой бывает настроение, когда все близкие, даже самые любимые, должны находиться подальше. Вот сейчас у Тома было именно такое настроение. Он поднялся, собираясь налить себе чего-нибудь покрепче, но потом передумал. Его тянуло немного прогуляться. Пальто, шляпа, зонт-трость – и он едва не бегом покинул номер отеля. Ноги сами привели к острову Сите, но Нотр-Дам, ощетинившийся лесами[2], его не интересовал, а потом дальше, по Сен-Жак и на улицу Эколь. Том застыл на несколько мгновений. Негромкая музыка отвлекла его – чуть в стороне приютилось небольшое кафе. На улице стояло всего три столика, которые сейчас были пусты. Холодный апрельский ветер загонял всех внутрь теплых помещений. Один из крайних столиков Том и занял. Тут же подошедший официант предложил перебраться в тепло, но получив отказ, удалился. А через несколько минут перед Томом стояла чашка ароматного кофе и порция коньяка. Дом напротив. Второй этаж, угловая комната. С одной стороны распахнутое окно, с другой – наглухо задернутое шторами. Том снова сюда пришел. Это место притянуло его как магнитом, а ведь когда-то он бежал отсюда, не оглядываясь. Наверное, сегодня вообще не стоило покидать отель. Нужно было утром остаться в номере и насладиться свежими булочками и сладким чаем в компании Рэйчел и "Le Parisien"[3]. Но словно сама судьба, ощерившись циничной ухмылкой, толкала на дождливые улицы Парижа. Хотелось курить, а нужная марка сигарет продавалась только в небольшой лавочке через два квартала. Конечно, можно было послать консьержа, но… Том решил прогуляться. В небольшом магазинчике под гордым названием "Весь табак мира" Том провел несколько минут. Не глядя, назвал марку сигарет, и уже оплачивая покупку поднял глаза и… И пожалел, что не бросил курить давным-давно. – Том? Те же светлые волосы, кривоватая улыбка, неизменная сигарета в углу рта. И те же холодные голубые глаза, сейчас в удивлении распахнутые. Том застыл, не зная, что делать, что сказать. Но тут звякнул колокольчик над дверью, оповещая о новом посетителе, и Том сгреб две пачки сигарет, бросив несколько купюр на прилавок и ретировался. И вот сейчас, сидя в кафе в вечерних холодных сумерках, Том сначала одним глотком выпил коньяк, а потом закурил злосчастную сигарету. Вот так какая-то мелочь, самая незначительная может перечеркнуть восемь лет жизни. Париж, весна 1943 года. Франция разделилась на два лагеря[4]. Тому не повезло, он оказался в северной зоне, где шагали отряды СС, а Риволи украсили алые полотнища со свастикой и нацистские плакаты. По улицам Парижа гуляли беспечные горожане с улыбками на лицах, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит, словно закрывали глаза на военную форму немецких солдат. А в подвалах кипело негодованием Сопротивление. Том, увлеченный громкими тезисами воззвания де Голля[5] присоединился к одному из отрядов из таких же студентов, как и он сам. Это было в высшей мере романтично, как считал Том. Рассуждать о свободе, делать вылазки, чтобы навредить штабам СС, а потом выходить на полные праздности улицы и вливаться в толпу озабоченных своими проблемами парижан. Иногда при облавах приходилось забираться так глубоко, что там встречались только крысы. Том чувствовал себя Жаном Вальжаном[6], пробирающимся по водостокам, гонимым человеческой жестокостью. Двойная жизнь привлекательна, щекочет нервы и заставляет кровь быстрее струиться по венам. Он намеренно и остался здесь, тогда как родители, забрав его сестер, уехали в Нью-Йорк, едва началась война. Том воспротивился и остался. Май выдался теплым, сегодняшний день в особенности. И Том решил прогуляться. В последнее время он избегал Тюильри, но сегодня уверенно свернул к саду. У одного из водоемов дети запускали крошечные белые парусники. В воздухе витало неуместно праздничное настроение. Том присел на одну из лавочек, щурясь на ярком солнце. Он вспоминал, как прошлой ночью с Эмми и Антуаном пробрался к Комендатуре и они, давясь смехом, бросали в стену наполненные белой краской бутылки. Это было забавно, особенно удирать оттуда. На лицо упала тень. Том открыл глаза, пытаясь разглядеть стоявшего рядом человека, но солнце слепило и он видел только темный силуэт. – Том Хиддлстон? – спросил чуть грубоватый мужской голос. – Я, – кивнул Том. – Не могли бы вы не загораживать?.. – Следуйте за мной, – сурово приказал мужчина. Радостное настроение слетело в один миг. Чуть поодаль с говорившим стояло еще двое, готовых в любой момент помочь препроводить не желающего делать это добровольно. Страх скользнул вдоль позвоночника. Том кивнул и последовал за неразговорчивым манном[7]. Без каких-либо объяснений, его усадили в машину. Том пытался припомнить, где прокололся. Взгляд задержался на сцепленных ладонях с оставшейся на них краской. Он тут же принялся оттирать белые пятна, но добился лишь того, что к ним прибавились красные. Куда же его везут и зачем? Машина затормозила у обычного здания. Когда-то здесь была еврейская община. Тома выволокли и без лишних церемоний повели по коридорам мимо множества дверей, у одной из которых конвоиры остановились и втолкнули его внутрь. Том поправил одежду и огляделся. Обычная комната: стол с лампой, два стула, шкаф. В углу – деревянная тумба с исцарапанной звездой Давида и выжженной поверх свастикой. На окнах шикарные шторы, так не сочетавшиеся с остальной обстановкой, что Том даже некоторое время смотрел на ткань, пытаясь осознать, где именно находится. Дверь скрипнула, и Том нервно дернулся, обернувшись. В комнату вошел офицер в форме СС, улыбнулся, словно хорошему другу, встрече с которым весьма рад. – Добрый день, Том. – Здравствуйте, – от неожиданности ответил Том. – Присаживайся. Такое добродушие пугало еще больше, нежели, если бы его тотчас начали избивать. Офицер сел напротив. Том немного разбирался в знаках отличиях. Скорее всего, унтерштурмфюрер[8]. Черная форма, черная петлица с двумя рунами, на рукаве – серебряный имперский орел, повязка со свастикой. На безымянном пальце левой руки – "Мертвая голова"[9]. Светлые волосы, широкие плечи, яркие глаза. И взгляд пробирающий, исследующий с интересом палача. Том с трудом удержался, чтобы не передернуть плечами. – Что ж, Том, – наконец нарушил молчание офицер, – ответь на пару вопросов. Итак…