мне очень жаль

— Я не собираюсь с тобой церемониться. Разумовский опустил голову, не находя в себе сил продолжать смотреть Олегу в глаза. Стыдно. Предательски стыдно. Перед собой, перед Ним. Синими конверсами на полу очерчивал какие-то круги, едва удерживался, чтобы пальцы не начать заламывать, джинсы свои сжимал, в гармошку складывал. Сползшую с волос резинку поправить хотелось, не поправлял. Шелохнуться не мог. Волков наблюдал, оторваться не в состоянии был, все детали подмечал. За каждый жест цеплялся. Ждал чего-то. Передумать рассчитывал. Это всё же Серёжа. Серёжа, который блядски нарушает правила, обещает верить, если Олег ему что-то обещает, и не верит. Незаслуженно не доверяет. Волков никогда не давал повода, ни одной промашки на его счету. Олег воротник рубашки парня сжимает и вниз тянет с силой, наклоняет. Тот колени подгибает, выдыхает рвано, не понимает совсем происходящее. Волкову за них двоих всё ясно, а от Серёжи только отсутствие сопротивления требуется. Надавливает сильнее, за талию приподнимает, подтягивая под нужным углом, заставляя прогнуться. Невесомо коленей касается, намекая, как встать. Быстро всё так. Много движений, тактильного контакта, время летит со скоростью света, так нужно. Нет у него цели сейчас полюбоваться Серёжей, есть только поглощающее желание выполнить обещание, данное после прошлого раза. Прошлого косяка. Снова по спине хлопает пару раз легко, не позволяя вставать, жестами всё контролирует. Рубашку его стискивает в комок. Всё же сзади подходит, так удобнее сейчас. У Разумовского комок внутри сжимается, страшно жутко. Опасно. Картинка, как в замедленном действии, ещё немного, и сердце из груди вырвется. Слышит частоту пульса, не понимает, как такое вообще возможно. Олег не видит смысла больше тянуть. Начал — доводи до конца. Ударяет с силой по бедрам его несколько раз, удерживает, сбежать не даёт. У Серёжи искры из глаз. Неприятно, больно, жестко, ещё раз больно. Ожидаемо и неожиданно. Сжимается весь, звук невнятный с губ срывается, слезы наворачиваются. Больно. Саднящее место обхватывает, закрывает от новых воздействий. — Убрал по-хорошему, — Волков действительно не церемонится, рыкает над ухом. Вздёргивает Серёжу жёстко, пока тот руки не опускает. Ударяет снова, шлёпает, чувствует, что сейчас так правильно. Заебался договариваться словами, обещание брать, а потом снова кулаками об стену ударять, потому что Разумовский оплошал, как всегда. Снова думает не головой, а всплесками эмоций. Жопой думает. Олег сыплет удары. Серёжу трясёт. Не в шутку шлёпают, как пятилетнего, вывалившего манку в унитаз. От души дерут. В голове ещё нет мыслей о последствиях, но кожа под тканью уже покраснела, и стоило ждать синяков. У Олега рука тяжёлая, он знал, но не ограничивал себя. По ладони уже неприятные ощущения расходились. Всхлипы Разумовского уши резали в тишине. Волков отпустил, чувствуя, что пора, но Серёжа не выпрямлялся. Стоял, упираясь в колени, вздрагивал, сопел громко, как будто разрешения ждал. — Иди сюда, — он потянул на себя парня, приобнимая неловко. Не знал, может ли после этого всего. У Серёжи глаза все раскраснелись. Прижался быстро, вцепился крепкой хваткой, щекой мокрой о его шею мазал. Хрупкий весь, слёзы льются, в слюне давится, дышит тяжело. Касания ловит. Волков по спине водит, по голове гладит, целует в висок. У Олега грудная клетка крепкая, надёжная. Вжимаешься, чувствуешь себя под такой уверенной защитой, какой не испытывал никогда. Оторваться невозможно, даже после всего что было. — Мне очень жаль, — Волков прошептал, не мог иначе. Знал, что правильно сделал, но тяжело было. Им обоим. — Я заслужил, — ответил кротко, в тон ему, шёпотом.