Togetherness

      Сознание возвращается к Шестой так медленно и мучительно, что ей начинает казаться, будто кто-то давит на её голову изо всех сил, пытаясь размозжить череп вместе с мозгом. Боль во всем теле от всевозможных травм и переломов вспыхивает такой яркой вспышкой, что всё вокруг мажется и белеет.       Девочка судорожно вдохнула, рефлекторно попыталась перевернуться на бок — грудь сдавило жаром и перевязками.       Голова болела так сильно, что было невыносимо даже просто думать об этом. Ей действительно казалось, что и простейшие мысли, точнее, само их наличие, способно причинить ещё большую боль. Более того, она чувствовала бинты, плотно прилегающие к голове, и от этого не становилось лучше. Её глазница словно горела адским пламенем, разбитый затылок пульсировал сильной ноющей болью, а лицо, явно сплошь покрытое сизыми синяками, словно плавилось и расползалось в лужу. Шестая горела в агонии, но оставалась в сознании, как бы ни хотелось провалиться в спасительный обморок. Ей было абсолютно плевать, как она сейчас выглядит и насколько сильно избита. Ей было настолько больно, что она не могла даже кричать, потому что каждые вдох и выдох давались ей с большим трудом.       Переломанные пальцы, ребра, ушибы от крепких ударов Седьмого — всё болело, как раскрытая и посыпанная солью язва, соплетая все ощущения в единую симфонию ужаса. Если бы Ад существовал, то каждую секунду своего нахождения в нем Шестая бы чувствовала себя именно так — в ослепляющем пламени, сгорая мучениями, даже если не делает ничего.       Её дыхание сбивается в один момент, и она неосознанно делает слишком резкий и глубокий вдох, мгновенно поплатившись за это: всё тело сковывает болью, а рёбра, казалось, словно куски железа накалились докрасна, сжигая внутренности, но стоит только инстинктивно поморщиться, как по лицу растекается уже другая боль. Девочка запоздало вспоминает, что у неё сломан нос, молча принимая необходимость свести любое своё движение или мимику к минимуму, а ещё лучше — напрочь от всего отказаться.       Она хочет пошевелиться, но не решается сделать это. Более того, вскоре до неё доходит, что она и вовсе связана по рукам и ногам — запястья и щиколотки сдавливали узлы, и она, даже не глядя, могла предположить, что это блядский узел с не менее блядской скользящей петлей. Она уверена, что Моно — а сомнений в том, что узлы завязал он, у нее не было, — если не предугадал, то постарался предугадать каждое её действие. Седьмой не помнит её, да и ждать от него чего-то подобного глупо, поэтому о её животном желании выжить он знать не мог, ровно как и о многочисленных её бесчеловечных поступках в порывах голода. Зато Моно знает. Этот больной ублюдок со способностью к коллективизации разума точно знает абсолютно всё, что происходило на Чреве. Поэтому и связал её, даже если у неё все кости переломаны — знает, что её это не остановит. — Ох. Вижу, ты проснулась, — звучит рядом приятный голос. — Как себя чувствуешь?       Ей больно, но она двигает единственным оставшимся глазом в сторону, устремляя свой взгляд на белоликого Седьмого, сидящего на стуле возле неё. Он выглядел таким добродушным и невинным, словно она просто приболела, а он пришел её проведать, но безумные искорки в холодных синих глазах и тёмные круги под ними же давали ей понять, что он притворяется.       Она хотела бы верить, что это её Седьмой. Её брат, её плоть и кровь. Тот, ради кого она потратила годы поисков, ради которого вернулась в этот кошмар с намерением спасти даже ценой собственной жизни. Но он выглядел мёртвым, он был совершенно другим, пустым, жестоким, пропускающим сквозь себя агонию гниющей души и поддающимся ей же. И она обязана помнить это, даже если он нежно улыбается и выглядит взволнованным, как тогда, когда они ещё были на корабле. Помни. Это — не Седьмой. Это Чудовище.       Шестая переводит взгляд на потолок, напряжённо уставившись в него. Если Седьмой пришел поиздеваться и убить её, то пусть он закончит это всё прямо сейчас. Она готова принять свою смерть и своё поражение. Выжить или даже просто на время сбежать от уже двух безумцев ей просто не удастся. Она ещё могла бы одурачить Моно либо же напороться на него в поисках лёгкого выхода — безболезненной смерти — но ей не посчастливилось очнуться рядом с Седьмым. С Чудовищем. — Может, воды? — понимая, что девочка проигнорировала его вопрос, предложил Седьмой заботливо и ласково. Упёршись обеими руками в колени, он уткнулся подбородком в костлявые ладони, не сводя с неё пристального взгляда. Чудовище.       Подождав ещё пару секунд, он кивает сам себе, признавая, что на контакт Шестая идти отчаянно отказывается. Прикрыв глаза на мгновение, он снова открывает их, медленно сощурившись, растягивая губы в хитрой ухмылке. — Верно. Просить всё это будешь у него. Уверен, ты знаешь, как угодить ему, — вмиг теряя всё своё очарование, буквально выплёвывает он, не скрывая своего отвращения.       Мальчик откидывается на спинку стула, скучающе рассматривая старающуюся просто д ы ш а т ь Шестую. Нет, девчонка вызывала у него интерес, но её состояние и самочувствие его вообще не волновали. Больно этой девке? И поделом. Меньше будет засматриваться на чужих парней. Она ведь не просто так носит именно его лицо, да и Моно до этого рассказывал ему про свою бывшую спутницу. Он никогда не вдавался в подробности, да и Седьмой не спрашивал, зная, что сейчас в Бледном других живых людей нет, но сейчас он жалеет, что не уточнил, какого рода спутницей она была.       Седьмой мало знал о людях. Моно контролировал объём его знаний о внешнем мире, не говоря ничего лишнего, чтобы не напороться на неприятные либо компрометирующие вопросы. Сначала, во всяком случае, так оно и было. Потом Седьмой изменился, и его перестали волновать другие люди вообще. Он льнул к Моно, признавая лишь его, и искренне презирал всё живое и жизнь в целом.       Страдания, агония, смерть — вот, что бурлит в его голове кипящими мыслями. Одна-единственная мечта. Всего лишь маленькая смерть.       Но вот вдруг на горизонте замаячила какая-то девица, да ещё и повела себя… так странно. Она пережила такие муки, не погибла, хотя любой другой уже умер бы от болевого шока, и ведь… у неё была какая-то цель. Она явилась сюда далеко не просто так, и это понимает даже Седьмой, не видевший людей ровно столько, сколько знает самого себя.       И ему интересно. Впервые за всё это время он не искал способа провести день наименее скучно, навредить кому-либо или повеселиться со своим ненаглядным. Ему было именно интересно, и он просто хотел понять чужие мотивы. Мотивы Моно он знал и понимал прекрасно — Моно любил его, поэтому пошел на сделку с Сигналом, приняв на себя бремя Вещателя, а потом ещё и частично разделив эту ношу со своим спутником.       А Шестая… кто она? Зачем она?       Зачем ей он? — Почему ты пришла? — спрашивает он нетерпеливо. — То есть… ах. Прости. Сначала я хотел сказать, что очень впечатлён. Даже больше: я тобой восхищаюсь. Просто понимаешь… не то чтобы тут есть, с кем веселиться, но ты явно попрочнее наших Зрителей. То, что ты выжила — либо чудо, либо ошибка, но я больше склоняюсь к первому варианту.       Чудо ли это? Это её проклятие. Беглец — некогда ранее мягкий и невинный мальчик, который дружил с номами и всегда был просто самим воплощением доброты, сейчас превратился в некое олицетворение всей жестокости этого мира. Говорит ласково, но издеваясь, играя, потому что так ему самому интересно, так ему самому лучше. Шестая, вдоль и поперек поломанная, избитая, с одним уцелевшим глазом, для него была всего лишь интересной игрушкой, а не той, кем должна быть на самом деле — сестрой. В данный момент она для него даже не человек. И ей не хочется знать, ошибается ли она в своих суждениях или нет.       Вместо того, чтобы думать хоть о чём-либо и тем более отвечать, она продолжает пусто глядеть перед собой, силясь контролировать каждый свой вдох и выдох, лишь бы тело не взорвалось очередной вспышкой адской боли. И её заинтересованность именно в этом, а не в беседе с мальчиком, сильно задевает Седьмого, по всей видимости, поскольку он безрадостно усмехается, словно бы говоря «будь по-твоему». — Слушай. Я предупреждаю лишь один раз, — слышит Шестая, а потом до её ушей доносится и легкий шелест; осторожно повернув глазом в сторону, где был мальчик, она замечает, как он перемещается на кровать. Блять. Блятьблятьблять.- Я ОЧЕНЬ не люблю, когда меня игнорируют… Так что…       Она с ужасом замечает, как он, осторожно устроившись на её бедрах, тянет руку к не покрытому бинтами животу. — Либо ты говоришь со мной, либо я заставлю тебя кричать.       Нервно сглотнув, она старается абстрагироваться и никак не реагировать к осторожному прикосновению ледяных пальцев к своему животу. Он просто предупредил её, он не причинит ей ещё больше боли. Ему ведь будет неинтересно с мёртвой Шестой, верно? Верно. Было бы ему на неё плевать — она бы не лежала перевязанная. Если бы ей было разрешено умереть, они позволили бы инфекции сделать своё дело, но над ней сжалились, если это можно так назвать.       Она решает всё-таки ответить на поставленный ранее вопрос, но правда не понимала, что ей нужно сказать. Она пришла за Седьмым, а он превратился в Чудовище, и ей кажется таким глупым вообще пытаться что-то этому мальчику рассказывать, что и говорить не хочется. Да и дело даже не в этом, наверное. Просто… озвучивать все её благие намерения и сталкиваться с отвратительной реальностью снова и снова не хотелось до слёз. Возможно, ей в какой-то степени было даже обидно, что всё так вышло. И грустно. И больно, но не физически. Все эти переломы, синяки, ссадины, которые Седьмой оставил на ней, попросту не могут претендовать на роль чего-то, что причинило ей самую сильную боль. Не тогда, когда Моно слепил из Седьмого Чудовище, не тогда, когда этот мальчик угрожает ей, не тогда, когда она облажалась. И даже животное желание выжить успевает раствориться, и даже голод становится не таким ужасающим, когда единственное хорошее в этом мире погибает, перерождаясь в нечто, что сейчас называется Седьмым.       Так зачем, зачем она пришла? — …Не важно, — тихо и очень слабо выдавливает из себя Шестая, стараясь говорить так, чтобы не было больно, но её могли услышать. Седьмой отрицательно качает головой, давая понять, что ему не нравится ответ.       И его рука скользит выше, начиная надавливать. — Я так тебе противен, что ты даже не расскажешь, почему пришла ко мне, да?       Он был сообразительным мальчиком, да. Седьмой не был глупым, даже если и не умел читать или писать. Ему не повезло с этим всем, но он лучше других понимал, что творится в чужих головах и сердцах. Тогда, когда они с Моно… веселились над ней, Шестая ведь была с ним ласкова, даже если он и избил её до полусмерти. Извинялась за что-то. И говорила, что искала его. Ей нужен был он, а не Моно, и за теми прощальными словами было спрятано куда больше, чем она готова рассказать.       Даже сейчас, всего на мгновение, её лицо стало таким печальным и болезненно раненым, словно он предположил что-то за гранью. — Это не так.       Шестая говорила совсем тихо, едва шевеля губами чтобы не причинять себе ещё больше боли, и Беглецу приходилось чуть наклоняться, опираясь на вторую руку. — Тогда в чём же дело? — всё не унимался он.       Ну, ничего. Не хочет говорить — он заставит прокричать ответ. И умереть у неё не получится, пока в Бледном есть Вещатель, способный возвращать к жизни. Воскресить смог, значит, залечить какую-то часть ран тоже сможет, так ведь? А Седьмой потом снова ей всё переломает. А потом всё повторится. И снова, и снова, и снова.       Прежде чем прикосновение его руки, не дойдя до груди, стало причинять ей какую-либо боль, он вдруг замер с таким видом, словно что-то осознал. Его лицо на несколько секунд приняло удивлённое выражение, а затем он искривил губы в усмешке, стараясь одновременно с этим состроить гримасу умиления. — Ты пришла, потому что влюбилась в меня? — предполагает он, и эти слова повергают Шестую в шок.       Нет-нет-нет. Его извращённое понятие любви и влюбленности — явно не то, что мотивировало её искать его всё это время. Она любила его, да, но только как полагается любить сестре. И признавать это было тяжело, но отрицать — бессмысленно. А он просто неправильно все понял. — Нет… Я не… — растерянно прошептала она одними губами, замявшись, когда Седьмой на это улыбнулся. — Мы брат и сестра, это… нельзя…       Он убирает руку, но не отстраняется; мальчик упирается обеими руками возле бедер Шестой, нависая над девочкой, и та с большим трудом отгоняет от себя первые вспышки паники. Дыши. Дыши так ровно, как только можешь. — Я смутно припоминаю, что значат эти слова, — оповестил он. — Возможно, я знал их когда-то, но мы с Моно не обсуждаем такие вещи. Расскажешь мне, что это такое? Медленный вдох. Медленный выдох.       Он не оставит её в покое, заставит рассказать любыми способами, так что упрямиться смысла нет, но, возможно, потом он оставит её в покое. Это будет замечательно. — У людей есть родители. У всех, — хрипло принялась объяснять она. — И когда у одних и тех же родителей несколько детей, эти дети приходятся друг другу братьями и сестрами. Братья — мальчики. Сёстры — девочки. Вот… И мы с тобой тоже родились у одних и тех же взрослых. Ты мой брат, а я твоя сестра. Старшая сестра.       Некоторое время на переваривание услышанного Беглец выглядит задумчиво и заинтересованно, но потом, когда он всё обмозговал, его лицо стало выражать уже недоумение: — Ну и? Чего нельзя тогда? — Что?..       Он задаёт свой вопрос с таким искренним непониманием, что Шестая на пару секунд и сама допустила мысль, что не так-то это и нельзя, как ей думается. Однако общество табуирует отношения между родственниками, и она знала это. Откуда — не могла вспомнить, но всегда знала, что братьям и сёстрам нельзя влюбляться друг в друга. И она сама к Седьмому не чувствовала ничего подобного. Ей… ей было даже противно представлять какую-либо связь с ним подобного рода, потому что… да потому что это же Седьмой, её брат! Это просто безобразно и мерзко…       Но она не могла подобрать нужных слов, чтобы объяснить, почему так. — Тебе нельзя влюбиться в меня? Почему? — снова интересуется Седьмой, и Шестая, всё ещё ощущая его на своих бедрах — тем более совершенно голого под этим огромным свитером, — чувствует себя крайне неуютно. Его холодные бёдра касаются её теплых и между ними нет никакой дополнительной ткани — шорты девочки слишком короткие. Из окна сквозит и ноги идут мурашками. Шестая инстинктивно хочет их свести, но узлы опасно натягиваются. Когда они еще были вдвоём, Моно рассказывал ей, что из таких вырываться ни в коем случае нельзя — натянувшись, они уже не ослабнут, а через некоторое время перекроют поток крови. То, что обескровленные конечности вскоре начнут гнить, было и так понятно.       Ощущение скорой беды вдруг отозвалось лёгкой тревогой, но Шестая не могла позволить себе подвергаться панике. Тогда ей снова будет больно, и она не сможет мыслить трезво. А уж эту способность ей терять нельзя вообще никак. В конце концов, Беглец же пока ничего ей не сделал. — Просто нельзя, — только и смогла сказать она. — А кто сказал, что нельзя? — не унимался мальчик. — Н… не знаю… — Даже если и найдётся такой человек, мне глубоко на это плевать, Шестая, — с мягкой улыбкой проворковал он.       И вот это её действительно настораживало.       К чему такой интерес именно к этому? Она не влюблена в него, нет, такого быть не может, и она не давала ни единого намека на такие чувства. Всего лишь извинилась и обняла его, вот и всё… Неужели он испорчен настолько, что ему достаточно и этого?       Может, он просто над ней издевается; стоит Шестой подумать об этом, как он снова отстраняется от нее, опять опустившись на её бедра. Он делал это осторожно, зная, что любая мельчайшая оплошность отзовётся нечеловеческой болью для девчонки, пусть и на сострадание не был способен. Мальчик просто знал, что так делать не надо, потому что он собьёт настрой Шестой. Девочка и так выглядела не особо счастливой, а перекошенная от боли она явно не станет чувствовать себя лучше. Хотя… он не отрицает, что мог бы попробовать отыскать её пределы.       Она ведь сильная. И такая хорошая. — Ты знаешь… людям свойственно любить друг друга, — заговорил он снова, глядя на её бледное лицо. –Братья, сёстры… или как мы с Моно. Мы всегда вместе, никогда не разлучаемся. И мы очень-очень близки. Мы одно целое.       Шестая слушает, но не отвечает. Она не согласна и не отрицает всё сказанное Седьмым. Он не помнит ее, не помнит нормальную, адекватную часть своей жизни, в которой с ним еще хорошо обращались, а он сам был попросту не склонен к жестокости по отношению к своим близким. А для него в тот момент и она, и Моно были одинаково близки, даже если Шестая не была нежна или дружелюбна. Он ведь… даже нашёл в себе силы заступиться за неё, когда Моно окончательно сошёл с ума.       Он был чудесным. Замечательным. Именно тем, кем ему стоило бы быть прямо сейчас, когда она искренне этого желала. Но реальность была жестока, а судьба родилась плохой юмористкой, и Моно переплавил всю его доброту в жестокость.       Но Седьмой воспринимал это, как любовь. — Я с ним каждую секунду своей жи… — он запнулся. — Ах. Даже больше. Мне бы и секунды, проведённой без него, хватило бы, чтобы совсем с катушек съехать.       Шестая чувствует, как Седьмой вдруг медленно двинулся вперёд на её бедрах, а потом назад, но не реагирует. Он решил рассказать о своих отношениях с Моно, а ей это пусть и неинтересно, но слушать всё же придётся. Сейчас она не в том положении, чтобы потребовать прекратить говорить об этом больном ублюдке с такой нежностью. Ладно бы сломанный нос и выдавленный глаз, она бы это пережила. Да даже переломанные пальцы ей бы не помешали закрыть рот Седьмому. Но из-за рёбер, которые мальчик кромсал ей изо всех своих сил, она не в состоянии встать или даже пошевелиться. Даже говорить толком не может, ровно как и дышать. Это адски больно, и боль никуда не исчезает ни на секунду. — В Бледном не осталось никого, до кого бы не добрался Сигнал. А Моно каждый день заходит всё дальше и дальше, чтобы и в остальном мире всё было так же. Я пару раз выбирался с ним загород, чтобы посмотреть, на что похож лес, а потом стало скучно.       Просто прекрасно. Значит, Моно медленно распространяет эту заразу, а не просто держит Седьмого на привязи, как собачку. Более того, он брал с собой Седьмого, но причастен ли он к распространению сигнала — неизвестно. Для этого должна быть хоть какая-то сила Вещателя, а таковым является только Моно. Но Седьмой стал совсем странным, поэтому…       Она не хочет об этом думать.       Он медленно елозит и от трения и его, и ее кожа нагреваются. Просто сухо и тепло, но вместе с опаской девочка ощущает ещё и по-идиотски неуместное смущение — он делает с ней явно что-то интимное, чему его научил Моно. Что-то, чему её саму никто никогда не учил. — Любовь — это прекрасно, Шестая, — продолжил Седьмой. — Разве не здорово знать, что в мире есть кто-то, кому ты важен? Кто-то, кто пройдёт через огонь и воду ради тебя. Будет стараться, будет из кожи вон лезть, лишь бы…       Ей хочется заткнуть уши. Она поняла, к чему он вел, и ей противно. — …лишь бы просто увидеться с ним, даже если он переломает тебе каждую косточку. Верно, Шестая? — Это не любовь!.. — возразила она резко, чувствуя вспышку боли в груди. Пришлось приложить огромные усилия, чтобы не скривить лицо от боли — этого делать так же нельзя. Ей нужно оставаться в абсолютном спокойствии и покое вне зависимости от того, что она чувствует. Не шевелись. Не говори громко. Не дыши чаще, чем потребуется, чтобы выжить. — Тогда что же это? — двинувшись резче и плотнее, спросил он не без искреннего интереса. Его дыхание слегка сбилось от трения, а внизу приятно потянуло. Какая же эта девочка замечательная, боже.       Шестая же понятия не имела, как ему объяснить, что сестринская/братская любовь — не то же самое, что какие-то инцестуальные отношения. А всё, что сейчас творил Седьмой — тёрся об нее, убеждал в наличии чувств, — относилось ко второму варианту. И она действительно не знает, почему так нельзя, но она помнила, что это действительно так. Братьям и сёстрам нельзя любовь друг друга, как других людей. Вообще нельзя. Но Седьмого это нисколько не волновало. — Это… это не та любовь, — сипло выдала она. Он склонил голову набок, ожидая подробностей. — Это не как… у вас с Моно. Это совсем другое. Я не чувствую к тебе того, что ты… он чувствует к тебе.       Девочка отчаянно не хотела верить в то, что Седьмой правда смог полюбить Моно. Даже если он уже искажён, даже если испортился донельзя, ей просто было физически больно осознавать, что она опоздала. Опоздала так сильно, что Седьмой попросту принял своё плачевное положение и стал поддаваться воле своего спутника, а тот взращивал в нём жестокость и любовь к чужой боли. — Правда? — неверяще спрашивает он. — И ты никогда не хотела чтобы мы делали что-то такое?       На «что-то такое» он сделал движение рукой от себя к ней, словно представляя пространство между ними.       Шестая смутилась, но честно ответила: — Нет.       Она никогда так не думала. Конечно, Седьмой уже долгое время занимал все её мысли, но это было не то. Вообще не то. — А что ты тогда чувствуешь, когда я так двигаюсь на тебе?       Она прямо-таки почувствовала, как её щёки вспыхнули. Да, он делал это намеренно, и это было чем-то, что она видеть и чувствовать отчаянно не хотела. От одних лишь воспоминаний о том, чем они с Моно занимались над ней, ей и вовсе захотелось блевать. Это просто отвратительно. И мерзко. И если он хочет сейчас того же с ней… Чёрт. — …ничего, — совсем тихо отвечает она, стушевавшись такому вопросу. Она знает, что под свитером ничего нет — наверняка это была идея Моно, которому нравилось думать, что Седьмой щеголяет перед ним только в огромном куске ткани, под которым он совершенно обнажённый. Учитывая то, насколько они уже далеко зашли, это вполне себе возможно.       Однако, Седьмой её ответу, кажется, был даже расстроен. Остановившись, он задумчиво уставился на неё, обводя взглядом лицо, руки, торс и бёдра, а затем на его лице вспыхнула гримаса осознания. — Точно! — воскликнул он. — Ты же девочка! У вас всё по-другому. А Моно нравилось, когда я так делал…       Когда они только вернулись, забрав Шестую, потерявшую сознание от всех полученных травм и боли, её пришлось сначала вымыть, а потом уже обработать все раны и перевязать. Он видел, что девочки всё-таки отличаются от мальчиков, и ему действительно было это всё интересно, но Моно его интереса не разделял. Поэтому всем занимался именно он, а Беглецу было велено сидеть рядом и не задавать лишних вопросов. Вещатель вымывал её, обтирал и перевязывал, при том постоянно становился и вертел девочку так, чтобы его благоверный мог увидеть как можно меньше.       Моно попросту ревновал каждую секунду своей жизни. Поэтому и переломал ей все пальцы лишь из-за того, что она его обняла.       Тем не менее, открытию Седьмого Шестая была нисколько не рада: чёрт возьми, только этого не хватало. Он хотел, чтобы ей это нравилось, потому что это ведь любовь, даже если извращенная и ненормальная. Когда любишь, то хочешь делать что-то такое, верно? Ей не хотелось позволять ему делать что-либо подобное, но в голове почему-то вспыхнула довольно обидная и колкая мысль: «сама виновата». Если бы тогда, на корабле, она была с ним нежнее и добрее, и если бы она была в состоянии защитить его от Моно, ничего этого не было бы. Но в итоге всё случилось именно так, и как с этим бороться она не знала. По крайней мере, сейчас точно.       Зато ему казалось, что он знал, как правильно поступить. Вот к нему сестра пришла, была с ним так ласкова, явно любит его. И ему нужно взять ответственность за эту самую любовь — не отвергать же родного человека, верно? Особенно после того, как он об неё потёрся. Мягко, легко, ненавязчиво, но, тем не менее, это уже было приятно и этого оказалось достаточно, чтобы его член затвердел. Тело, приученное к подобным действиям для Моно, реагировало само, а подогреваемый новой ролью интерес только усиливал ощущения.       Шорты Шестой были ей велики; найти одежду по размеру крайне тяжело, так что выбирать не из чего. И, насколько он помнит, Моно не оставлял на ней белья, надев то, что можно было посчитать более-менее сносным. Даже сверху на ней не было ничего, кроме перевязок, и дело было даже не в банальном желании Вещателя поиздеваться, а в том, что было бы проблематично раздевать её безболезненно, чтобы поменять все бинты. Вообще, можно было бы и вовсе не оставлять старую одежду, но… возможно, Моно не сделал этого лишь из-за ревности.       Что ж, это не сильно помогло. — Сейчас попробуем по-другому… — тихо произносит Седьмой, пристраиваясь к ней ближе и отодвигая один из вырезов для ног на шортах так, чтобы обеспечить себе легкий доступ к её промежности. Он бы даже порассматривал её из интереса, но у него не было времени и выдержки, чтобы заниматься еще и этим. Единственное, что он на самом деле успел отметить — тёмные волосы и розовую щель. Действительно не похоже на то, что у мальчиков. Взяв на заметку то, что нужно будет всё повнимательнее поразглядывать, он, напоследок глянув на явно взволнованную Шестую, мягко улыбнулся ей, а потом осторожно мазнул головкой члена по месту между половой губой и ногой девочки.       Шестая понимала, что сейчас произойдет что-то неправильное, дёргается, издав испуганный всхлип, и машинально пытается поднять свою голову, чтобы посмотреть, что там такое творит Беглец. Эта её оплошность отзывается невероятной вспышкой боли, от которой на мгновение перед глазами — глазом — всё темнеет, и она молча принимает необходимость не сопротивляться. Не со сломанными ребрами. Не будучи связанной. Не находясь под Беглецом, который тёрся об нее своим членом, даже не скрывая того, как ему это нравится.       Ему было интересно, как устроены девочки. Моно ему ничего такого не рассказывал, да и сам он как-то не интересовался, но сейчас, с Шестой, он ощущал невероятную разницу в строении их тел. Если у мальчиков был член, который нужно куда-то вставить, то у девочек, соответственно, было что-то, во что его нужно было вставить. Ведь, по логике вещей, матушка-природа создавала их именно такими не просто так.       Шестая двинула бёдрами, пытаясь уйти от прикосновений, но он крепко ухватился рукой за её таз, не давая отстраниться. В этом её движении для него не было ничего раздражающего — он и сам иногда не мог контролировать себя, когда было так хорошо, что тело само выгибалось подальше, лишь бы не сходить с ума от возбуждения. Правда, сама Шестая выглядела скорее несчастной, нежели заведённой. — Приятно? — всё же тихо уточнил мальчик, разглядывая лицо сестры. — Нет, — пискнула она.       Седьмой сбавил темп и призадумался. Если они разные в физиологическом плане, то может и двигаться нужно иначе? Или трогать по-другому? Или трогать не только так?       Продолжая двигаться уже медленнее, скорее просто для поддержания настроя, Беглец пытался сообразить, как нужно действовать, чтобы девочке это понравилось. В конце же концов, он ведь не какой-то насильник, а просто пытается выказать свою благосклонность таким вот интересным способом. А почему нет? Это ведь приятно.       Сама же Шестая не знала, что ей делать. Она пыталась сосредоточиться на том, чтобы дышать ровно, не шевелясь, но это было чертовски тяжело хотя бы потому, что её младший брат тёрся об неё, а она этого ужасно сильно не хотела. Его член был горячим и с него подтекало, скольжения были размеренными и на самом деле девочка молилась на то, чтобы этим всё и закончилось. А ещё безумно радовалась тому, что её саму подобное не заводит никаким боком. — Хм, давай-ка попробуем иначе, — наконец говорит Беглец, совершенно неожиданно просовывая руку в широкий разрез шорт.       Шестая едва не взвыла, сдержавшись благодаря одной единственной надежде на то, что если она не будет реагировать, то ему наскучит и он отстанет. Весьма призрачной надежде.       Седьмой на пробу провел ладонью от лобка вниз, внимательно следя за реакцией сестры. Ничего не произошло и он пошёл дальше, принялся водить пальцами, ощупывать, трогать. Ощущение различий было интригующим и он гадал, у всех ли девочек так? У всех такие мягкие волосы и складки? У всех немного влажно посередине? У всех есть такой бугорок вверху?       Шестая дёрнулась, а Седьмой замер. Он вдруг понял что на ощупь-то всё на самом деле очень похоже, и если провести аналогию, то он вполне себе может найти те места, которые ей точно понравятся именно при наружной стимуляции. — Тебе тут нравится? — всё же уточнил он, показательно надавливая на то место, где, как ему показалось, Шестая была очень чувствительной.       Она промолчала, вместо этого покраснев ещё сильнее.       Из окна повеяло холодом и запахом дождя. Собиралась буря. — Не волнуйся, — вдруг очень ласково протянул мальчик, поглаживая Шестую по бедру. — Ничего плохого не случится.       И, вопреки своим словам, он немного меняет положение, пристраиваясь так, чтобы член упирался уже не в ногу, а в промежность девочки.       Пару раз шлёпнув членом по половым губам, Седьмой предпринимает попытку потереться между ними, головкой задевая клитор. Перепугавшись отклику собственного тела, Шестая чувствует, как внутри всё холодеет от страха, но только медленно выдыхает, не поддаваясь панике. Нельзя. Просто нельзя. Ей нужно перестать думать об этом. Ничего этого не происходит, никто не касается её именно там, и это вовсе не член её брата, нет. Ей это мерещится. Это просто дурной отвратительный сон. — Не бойся, — звучит голос Седьмого. Он говорит это ласково и нежно, даже как-то слишком любовно, но она не может не бояться. Ей нужно успокоиться, а она может только следить за каждым своим вдохом и выдохом, притом буквально: она абстрагируется, концентрируя своё внимание на этом.       По комнате гуляет ветер из открытого окна, вдалеке гремит и сверкает. Седьмой оглаживает её угловатые бедра, ведёт ладонью к лобку, затем обратно. Он немного наклоняется, но не входит в неё, придерживая себя рукой.       Дыхание Седьмого сбивается очень быстро, и он трется об неё быстрее, то и дело задевая клитор, размазывая по её промежности смазку, перемешивающуюся с её собственными выделениями. Девочке стыдно и страшно в равной степени. Страшно потому, что ей необходимо следить за всем своим телом и его реакцией на этот кошмар, чтобы не спровоцировать вспышку боли, а стыдно из-за того, что это место было чувствительным, и Беглец двигался именно так, как надо, чтобы было приятно.       Каждое его движение вызывало рой мурашек и такое приятное покалывание внизу живота. Клитор словно был чувствительным клочком нервов, прикосновение к которым вызывало удовольствие. Ей хотелось как-то пошевелиться, отстраниться, закрыться, в конце концов, но ничего из этого сделать было просто невозможно. А Седьмой так и продолжал тереться об нее, снова и снова утыкаясь горячей головкой в набухший клитор, так ласково и так хорошо потираясь об него, что хотелось прикусить губу.       Но нельзя. Вообще ничего нельзя.       Помимо всего этого, она еще и вдруг осознала, что от связи мужчины и женщины можно забеременеть. Так и появляются дети. Она не знала, конечно, как конкретно это происходит, но ведь в данный момент он касался её своим членом. Разве… разве этого недостаточно? Она ведь может забеременеть. Боже. А они слишком молоды. И она вся переломанная. Она же даже роды не перенесет. Господи, что он творит? — Ты не против, если я сделаю мокрее?       Беглец не нуждается в ответе, спрашивает скорее чтобы посмущать. Мнение Шестой все равно не учитывается. Он чуть склоняется, раздвигает пальцами половые губы и сплевывает между ними, тут же подлавливая горячую слюну головкой члена, не давая стечь на кровать, размазывая, похлопывая и надавливая.       Шестая хочет стиснуть зубы — сколотые, режущие щеки изнутри, — но не успевает, когда Седьмой двинулся особенно настойчиво; она издает слабый, но слышный стон, и на это он реагирует совсем не так, как она ожидала. Ей почему-то казалось, что с его-то извращёнными представлениями о любви это будет сродни комплименту, но вместо того, чтобы улыбнуться или хоть как-то на это положительно отреагировать, он замедлился и нахмурил брови, поднеся указательный палец к губам. — Ты что, хочешь, чтобы он убил тебя? — спросил мальчик. — Никаких звуков, Шестая. Никаких.       Что все это значит? Как Моно может её услышать, даже не находясь в комнате? Или… Ох.       Ей хватает одного взгляда вверх, чтобы понять, что происходит. Пространство вокруг видимо исказилось, обнажая сущность Башни: огромные глаза смотрели на них двоих ни то со злобой, ни то с осуждением, не сводя взгляда в частности с девочки. Вспоминая, как дела устроены в Бледном, до неё вдруг доходит, что абсолютно всё здесь находится под контролем действующего Вещателя, а в данный момент таковым являлся именно Моно. И, разумеется, с его бешеной ненормальной ревностью неудивительно, что он следит за своим ненаглядным каждую секунду своей жизни.       Это чудовищно и отвратительно.       Унизительно.       Шестая покрывается малиновыми пятнами стыда. Мало того, что с ней делает Седьмой, мало того, что её телу это нравится, Моно — её бывший лучший друг и ныне заклятый враг — наблюдает за тем, как она с разведёнными ногами краснеет и стонет под собственным братом. Если после он её убьет, то это будет сродни благословению. — Я не дам тебе умереть, — будто прочитав её мысли говорит Седьмой, наклонившись совсем близко. — Ты — моё.       И словно в подтверждение своих слов он осторожно касается ее губами, целуя в покрытую бинтами грудь. Совсем невесомо, чтобы не сделать больно, и так трепетно осторожно будто и не он нанес ей все эти увечья. — Не ревнуй, — говорит совсем тихо, — я люблю тебя.       Комнату освещает секундная вспышка и затем раздается оглушительный раскат грома — Шестая на несколько мгновений глохнет и едва не орёт от чудовищного осознания.       Седьмой и Моно действительно одно целое в некотором смысле. Значит ли это, что они могут говорить вот так, находясь на разных концах города? Значит ли это, что Моно видит всё не только со стороны башни, но и со стороны Седьмого? Значит ли это, что…       Толчок получается смазанным, но мальчик помогает себе пальцами и Шестая снова едва не стонет. Они на секунду встречаются взглядами и ей едва не становится совсем плохо потому что сейчас — разнеженный близким оргазмом и теплотой её тела — он выглядит совсем не-чудовищно и на секунду — она готова поклясться, что лишь на секунду — ей вдруг подумалось, что, сложись их судьба иначе, не сойди он с ума, успей она — и при совсем другом занятии любовью он бы выглядел так же, смотрел на неё так же жарко, и в его взгляде читалось бы столько же искренней страсти.       И, возможно, в этом случае вместо того, чтобы стиснуть челюсти она бы попросила поцелуй, который смог бы ей дать в этом мире только он. — Эй, — сипло и жарко зовёт Седьмой, — я не знаю, успеем ли мы. Он близко.       Шестая тихо скулит, не зная, что конкретно он от неё хочет, а затем чувствует, как сжимаются его пальцы на её бедре. Седьмой скалится, нервно поглядывает в сторону окна, двигается быстрее.       На улице настоящий тайфун, дождь лупит со страшной силой. — Можем попробовать быстрее. Хочешь?       Он наклоняется близко-близко, она чувствует его слабое сбившееся дыхание на незабинтованной шее и подбородке. Его потемневшие глаза глубоки как котлованы.       Шестая теряется в ощущениях, в горячем шепоте, в том, как между ног всё мокрое и горячее, как её там касаются и как она сама хочет того, чего нее понимает, но точно знает — он это дать может, он это уже умеет. И, если для этого нужно быстрее, то так тому и быть — Да, — совсем тихо тянет она, едва открывая рот.       Седьмой весь загорается и шепчет ей почти в лицо: — Тогда так и скажи.       Её тошнит и ломит, глаза башни смотрят на неё со всех сторон, сознание качает от боли до удовольствия, волны жара накатывают и отступают, не доходя до пика, и на самом деле она уже просто готова зареветь и умолять, лишь бы всё это закончилось. — Быстрее, — стараясь дышать ровно, произносит девочка, — быстр-...       Башню сотрясает словно от землетрясения. Свет мигает и кое-где видные стены идут трещинами, глаза начинают бешено метаться своими пустыми взглядами. Седьмой резко выпрямляет спину и замирает, вслушиваясь в ощущения, и Шестая без объяснений понимает: Он здесь, и если Седьмому в любом случае не будет ничего (ничего из того, что бы ему не понравилось), то она на этот раз может не отделаться только пальцами.       Вдалеке слышатся удары открываемых дверей, и в следующую секунду Беглец уже стоит на ногах. Он всё ещё раскрасневшийся и крайне возбуждённый, но скорее всего именно такой его вид заставит Моно хоть на время отвлечься и не снести Шестой голову в ближайшие несколько часов. А там уже придёт в себя.       Девочка попыталась свести ноги и вдруг поняла, что ей всё ещё немыслимо плохо. Седьмой уже не трётся об нее, но тупое чувство неудовлетворённости и незавершённости пульсирует внизу живота, заставляя тяжело дышать и поджимать пальцы ног. — Хей, — зовёт Седьмой, но стоит девочке перевести на него взгляд и он, быстро наклонившись, касается губами ее ноги совсем рядом с тканью шорт, а затем улыбается ехидно и обманчиво-нежно. — Закончим в другой раз.       У Шестой всё внутри переворачивается и её действительно едва не рвёт от осознания, чего конкретно он хочет.       Мальчик оборачивается уже в дверях. Гнев Моно электризует воздух. Он совсем близко.       Седьмой улыбается мягко, становится таким похожим на себя прежнего. — До встречи, сестрёнка.       Шестая воет сквозь стиснутые зубы, чувствуя чудовищную боль и заполняющую рот кровь.