Одержимость

У Кисаки Тетты было две самые сильные одержимости, из которых плавно произрастали все остальные. Первая: Тачибана Хината. Идеал его мечтаний, звезда с неба, которую он желал заполучить. Единственная девушка, которая засела в его мыслях, покорив добротой и своим вниманием. Какие идеальные мечты… Вторая: Ханагаки Такемичи. Идеал героя, к которому хотелось стремиться и превосходить. Мальчишка, который перевернул жизнь навсегда, одним своим появлением в ней. Это тоже была идеальная мечта… Но грани между мечтами и реальностью давно стерты. Если ты чего-то хочешь, то должен приложить всех усилий к достижению цели. Это верно. Это правильно. Это то, ради чего жил, к чему стремился Кисаки. А еще маленькому мальчику никто не объяснял, что одержимость на грани маниакальности, это пагубная черта и точно не лучшая жизненная установка.

***

У Ханагаки Такемичи был свет в душе. Яркий, ослепляющий, теплый и добрый свет, который озарял всех. Всех, но только не Кисаки Тетту. Смотри на меня, Такемичи… У Тачибаны Хинаты была решимость и всепоглощающая сила чувств к своему герою. Она видела и принимала всех вокруг себя такими, какие они есть. Всех, но только не Кисаки Тетту. Заметь меня, Хина… У всех все было. Друзья, поддержка, право на ошибку… Но не у Кисаки Тетты. Одержимость. У него была лишь она. Идеал, смысл его жизни. То, ради чего стоило просыпаться каждое утро и периодично менять форму за формой. Школьная — утром. Свастоны — днем. Поднебесье — где-то на закате. И как луна сменяла солнце, менялись цвета, украшавшие тощее, слабое тело юного гения. Но мировоззрение держалось крепким, неприступным бастионом перед напастью, что звалась «реальностью». К Такемичи тянулись все. К Кисаки тянулись лишь такие же безбашенные ублюдки с той же маниакальной одержимостью. Ханма был мудаком, которых еще поискать. Но силен, этого не отнять. Харизматичен и непредсказуем, чего не поменять. Одержимый весельем, он творил все, на что не поднималась рука о обычного подростка. И это, от части, нравилось Кисаки. Одержимость притягивала одержимость. Новый закон Вселенной, который можно было бы и не открывать. Яркие всполохи утреннего солнца озаряли маленькую кухню. Прилежный ученик средней школы стоял где-то у окна. Светлые лучи отбивались от пуговиц стандартной темно-синей формы, бликами скакали по стене, отражаясь от серьги в ухе и линз в оправе очков. Хороший мальчик, скажете вы. Не пропускает уроки и моет после себя посуду, поддакнут другие. Послушный сын, который слушается родителей, не встревает в драки и плохие компании, отзовутся издали третьи. Пустой взгляд серой массы терялся в тени этого школьника, даже когда он делал вид простого мальчишки… Никто не видел, что одержимость просто притаилась на дне больших и проницательных глаз. Дневное тепло мягко обволакивало всех, даже Кисаки Тетту. Оно забиралось под черную форму, заставляя кожу под ней париться. Но парню было плевать. За стеклами очков уже разрасталось ледяное спокойствие и твердость, о которую готов был разбиваться человеческий здравый смысл. Хулиган, каких еще поискать, скажете вы. Ну, заигрался мальчик, скажут другие. Сейчас вернутся его родители и расскажут, что с такими людьми их сыну лучше не связываться, отзовутся третьи. Но никто не знает, что окна уже захлопнуты, и Кисаки Тетта уже запирает за собой дверь. Одержимость принимает все новые и новые очертания, стоит на горизонте появиться небезызвестному Такемичи Ханагаки. Закат уносит с собой дневное тепло, но приносит взамен ночную прохладу. Закрытая форма красного цвета сохраняет обычную температуру тела, не давая тому остыть слишком сильно, но и не согревает сверх меры. Взгляд распахнут миру, являя свою одержимость всем. Кисаки хочет — Кисаки получит. Кисаки может — Кисаки добьется. Элементарная математика, которую не понять простым смертным. Ублюдок, скажете вы. Глупый и жестокий мальчишка, скажут другие. Отчаянная, но гениальная мразь, отзовутся третьи. И сложно сказать, кто прав, а кто нет. Перед его глазами бесполезный черный уже тонул в алых всполохах жаркого пламени. Думаете, Кисаки не знал, кто он такой? Думаете, он не осознавал, что и для чего делает? Одержимость была его силой, его стальным стержнем, что позволяла каждый раз делать новый шаг. Он хотел блистать, аки Такемичи. И он блистал, чего уж тут. Неправильно, злорадно, отчаянно блистал, вновь и вновь направляя оружие на своих, раз за разом призывая спокойствие всколыхнуться хаосом. Смотри на меня, Такемичи, мать твою! Сила не только в руках. Она не только в сердце. Мозг, вот величайшее оружие. Пока ты способен думать и просчитывать все наперед, ты непобедим. Истина, в которую верил Кисаки. Она произрастала из массы его одержимостей, как черный мох на коре могучего дуба. Видишь меня, Такемичи? Тебе не достать меня! Я перегнал всех! К Такемичи искренне тянулись люди. За ним шли, если не толпы, но те, кому парень мог доверять. У Кисаки был Ханма и это, кажется, единственная отдушина. Он не задавал вопросов, не презирал, а просто веселился, ведь Тетта сам позволял. Раз за разом… Раз за разом… Треск костей, звук колес байка, хлюпающий звук крови и громкие хрипы… Парнишка любил это, пусть и не марал своих рук достаточно долго. Для чего-то он хранил их чистыми столько сколько мог. Чтобы Хине не было противно коснуться его? Чтобы совесть ночами молчала? У Такемичи были все. Кисаки же был одинок. Он оставался бок о бок со своей одержимостью, питаемой болью и страданием. Косвенно, возможно-наверняка, он желал, чтобы Такемичи обернулся к нему лицом и понял. Понял, что это именно он сделал Тетту таким. Чужой свет затмил его, ослепил, заставил желать превзойти, обойти, обогнать… Кисаки Тетта же хотел малого… Он хотел любить одну единственную девушку. Хотел любить и быть любимым ею. Самым лучшим, самым первым… А в итоге ему где-то над ухом ржал Ханма, а над вторым — орал какие-то странные речи Такемичи. Одержимость — часть его жизни и натуры. И, видя Ханагаки, парень думал, что они и в этом похожи. Голубые глаза напротив блестели какой-то странной искрой лютой ненависти. Раз за разом, пересекаясь взглядом, Кисаки внутренне замирал, пытаясь понять, что там сокрыто. Кисаки Тетта был течением, против которого плыл Такемичи. Он не хотел утопить мальца, нет. Зачем превосходить покойника? Он хотел забрать его в свою пучину и показать новым мир, который рос из посеянных, маленькой рукой Ханагаки, семян надеж и стремлений. Разве не круто? Эй, на меня смотри, герой! Ты думаешь, блять, оно мне нужно без твоего внимания?! А нужно ли было? Возможно, Кисаки что-то перепутал, увидев когда-то маленького школьника. Одинокий, стеснительный мальчик, что оторван от социума, не смог понять главного — свет не возникает просто так. Он тухнет под гнетом времени и бремени, его задувают ветра обстоятельств. Но люди, окружавшие тебя, могут раздуть это пламя с еще большей силой. Мечты, построенные на маниакальной одержимости, не сбываются. Не заканчиваются счастливо. И Такемичи Ханагаки не оборачивается к тому, кто недостоин быть принятым и понятым… Из пепелища надежд Кисаки Тетты прорастал маленький, черный цветочек, который тянулся к последнему лучику света. Он был варварски затоптан тупым смертным, который отказался протянуть руку лишь ему одному. Такимичи Ханагаки бился за каждую жизнь, пытаясь изменить всех в лучшую сторону. Но он не сражался за душу Кисаки Тетты. Он бросил его, даже не пытаясь подставить плечо. Кто знает… А может бы Кисаки ухватился, а? А может он бы поборол свою одержимость, согреваясь в лучах солнца, которые озаряли идеальный образ этого придурка? Слабые не тянутся к слабым. Возможно. Но они должны быть способны понять друг друга. Что изменилось бы, обернись Такемичи много лет назад и протяни ладонь стеснительному мальчику, который смотрел на того с детским благоговением? Многое. А возможно и нет. Этого мы уже никогда не узнаем… Такемичи Ханагаки принимал всех. Он бился за каждого и был с ними открыт. Но он так никогда и не попытался протянуть руку Кисаки, увлекая за собой на сторону теплого и яркого света… А Ханма… а что Ханма? Он с самого начала знал, что Кисаки барахтается не в своей тарелке, пусть и чертовски мастерски. Ему оставалось лишь закрыть глаза, понимая, что мальчишка был одержим светом, который отвергал его, до самого конца… Протянутой руки Шуджи Ханмы было слишком мало, чтобы затмить пакостливый образ плаксивого героя для Кисаки Тетты…