Правда ты?

Вокруг ни души. Лишь легкий ветерок, время от времени раскачивающий одинокие березки и ласково перебирающий зеленые, ещё свежие листочки на их ветвях. Здесь тихо. Нет этой привычной городской суеты. Нет громких бессмысленных речей. Нет криков, что из раза в раз молят то о помощи, то о пощаде. В ушах не звенят голоса. Здесь тихо и умиротворенно. Здесь нет толпы. Здесь никого нет, но в то же время это место просто кишит людьми. Сюда приходят с разными целями, однако все они сводятся к одному. Каждый раз, видя человека, что стоит у могилы, мозоля её пустым взглядом, у людей щемит сердце. Все они когда-то были им дороги. И мысли, что рано или поздно каждый окажется здесь, неприятно накатывала, вызывая легкие покалывания в кончиках пальцев. Дорожка вымощена каменной, местами чуть потрескавшейся плиткой. Хоть выглядит она относительно новой, сквозь щели уже проросли одинокие травинки. Где-то через пятьдесят метров плитка заканчивается, и приходится идти по голой, хорошо утрамбованной земле. Если посмотреть со стороны, то кладбище выглядит таким аккуратным. Такие ухоженные могилы. Новые высокие памятники, укрывающие своей тенью чуть ли не весь отведенный участок. Но если зайти глубже, на те же пятьдесят метров, то могилы здесь заброшены. С потрескавшимися уже от долгого стояния памятниками, разбитой или вовсе отсутствующей фотографией. Некоторые участки настолько заросли осокой, что полностью скрывают наличие в этом месте захоронения. Чуя шёл, чуть склонив голову и смотря только под ноги. Он собирался навестить свою подругу. Звучало так, словно он идёт к ней в гости, поэтому парень даже усмехнулся: излишне комичными ему показались эти мысли. Девушка, что была не так уж ему дорога, но сделала слишком многое, чтобы ни разу не прийти на её могилу. Нужно было проявить хоть каплю благодарности, если не при жизни, так может после смерти. Хотя вряд ли она это увидит и вряд ли ей уже не все равно. На похоронах он тоже не был, поэтому в руках зажимал два искусственных цветка, купленных по дороге. С каждым шагом ощущение, что воздух тяжелеет, становилось сильнее. С каждым следующим вдохом казалось, что кислорода всё меньше и меньше, и, словно пройдя он ещё пару метров, там его и вовсе не будет. В воздухе пахло свежестью леса, но стоит только чуть принюхаться — чувствовался запах венков. И смерти. Могила девушки находилась почти в самом конце. Почему и зачем Чую не особо интересовало. Он знал, что приходит сюда в последний раз и только из уважения к ней. Среди стольких неухоженных и заброшенных могил, он сразу заметил нужную. Сюда явно стабильно кто-то заглядывает, дабы обновить цветы и скосить траву. Чуя чуть замялся у калитки и ещё раз взглянул на цветы в правой руке. Устало выдохнув, он всё же отодвинул защёлку и тихо вошёл внутрь. Парень опустился на одно колено и неспеша воткнул букет в рыхлую землю. Скрестив руки в замок, он поднялся, не зная что обычно делают после этого. — Ты.. Наверное, нужно что-то сказать да? — врать, что ему жаль и что он как-то сожалеет, не хотелось. Ему было наплевать. Чуя четко определил это для себя, ещё только услышав о её смерти. — В общем ладно, ты ненавидела ложь, особенно от меня, но ты, — он чуть замялся, подбирая нужные слова, словно она его слышит. — Ты много сделала для меня, поэтому вот. — Накахара кивнул в сторону цветов. — Не похоже на меня знаешь. Не могу сказать ничего толкового. Думаю, мне стоит сказать спасибо? Я бы умер, если бы не ты. — девушка действительно его спасла, но то, что смерть её была заслужена, Чуя говорить не стал. — Спасибо и прощай, пожалуй. Он постоял ещё так минуту, после чего, чуть приподнимая шляпу в прощальном жесте, вышел. Защелка неприятно скрипнула, слегка режа слух. На удивление он не чувствовал облегчение. Чуя ошибочно предполагал, что, сказав ей что-то на подобие этих слов, дышать станет хоть немного, но легче, однако всё было наоборот. Мафиози остановился, не решаясь ступить и шагу. Кладбище ещё не кончалось. Впереди расстилались могилы, и, хотя их было уже не так много и располагались они куда дальше друг от друга, захоронения продолжали уходить далеко в лес. — Интересно, у этого место вообще есть конец? Он уверенно зашагал дальше, желая в этом убедиться. Чем дальше он шёл, тем меньше было могил. Лес теперь не выглядел таким уж устрашающим. Увидев вдалеке несколько одиноких могил, а за ними уже кусты осоки и высокие деревья, Чуя остановился. Он машинально дернул головой, словно пытаясь выбить из головы какие-то мысли, и повернул обратно. На свой вопрос он ответил, а значит делать здесь больше нечего. Ужасно хотелось покинуть это место, причем как можно скорее. В ноздри ударил запах хвои. Почему-то именно эти деревья люди так любили сажать на кладбищах. Чуя свернул налево, решив, что выйдет на дорогу и пройдет в обход. По дороге он пнул небольшой камешек, который, прокатившись пару метров, затерялся в кустах. Чуя поднял глаза и застыл. Руки задрожали и покрылись потом, из-за чего перчатки начали неприятно липнуть к коже. Лоб покрылся испариной. Тело не слушалось. Он стоял как вкопанный не в силах не пошевелиться, не отвести взгляд. Парень нервно сглотнул и чуть наклонился вперед, решая что-то важное для себя. Когда дрожь наконец прошла, а ноги снова вернулись в его распоряжение, он сделал пару шагов и положил руки на ограждение, крепко стиснув холодный металл. Прямо перед ним была могила Одасаку, однако первое, что бросилось ему в глаза, было совсем не это. Бежевый плащ и белые, на данный момент чуть растрепанные бинты, он не мог спутать ни с чем. Дазай сидел, привалившись спиной к камню, и закинутой вверх головой. Глаза парня закрыты, из-за чего мафиози не мог знать точно спит тот или же просто притворяется. Однако что-то подсказывала, что будь Дазай лишь наглым притворщиком, наверняка бы уже поинтересовался, кто же посмел его потревожить. Лицо Осаму было такое непроницательное, а когда тот слегка дернул ногой и ели слышно что-то прошептал, Чуя невольно усмехнулся. Он выглядел таким беззащитным, никому бы и в голову не пришло, что этот парень — бывший мафиози. В голове всплыли воспоминания, ненужные воспоминания, которые он так тщательно пытался спрятать, засунуть их как можно глубже. И у него почти получилось, он не вспоминал, думая, что уже не станет. Как снова, взглянув в эти знакомые до боли черты лица, по телу прошлись мурашки, и он невольно поёжился, понимая, что накрыло. Он вспоминал. Вспоминал прикосновения чужих рук, что так ласково и обходительно чертили линии на его теле. Как мягко обхватывали подбородок, большим пальцем поглаживая щеку и заставляя смотреть прямо в глаза. Без права отвести взгляд, без права отстраниться. Они же перебирали его волосы, отделяя каждую прядку, и словно намеренно спутывая их, из-за чего парень ворчал ещё продолжительное время, оставляя клоки рыжих волос на зубчиках расчески. Вспоминал теплое дыхание, раз за разом опаляющее ухо. Он всегда пытался разобрать шепот, но сознание отключалось, позволяя только блаженно прильнуть к шее и расслабиться. А после чуть прикусить тонкую кожицу возле кадыка, вызывая заветный стон. Помнил ощущение шершавого языка на шее, который слизывал капельки крови с оставленной после зубов раны. Вздрагивал каждый раз, когда губы спускались к ключицам. Две неглубокие ямки — его излюбленное место. Он помнил свой голос, свои хриплые стоны из-за сжимающейся на горле руки. Он помнил подушечки пальцев, забирающие под рубашку и приносившие то тепло, то холод. А главное — он не мог забыть этот взгляд. Как лучистые глаза время от времени изучали его лицо, убеждаясь, что всё в порядке и, получая одобрительный кивок, спускались ниже. Он неожиданно поймал себя на мысли, что залюбовался его лицом. Таким притязательным и невинным. Дазай не изменился, только вот круги под глазами теперь особенно выделялись на бледной, почти белой коже. Они не виделись, не разговаривали после его ухода. Чуя злился, ужасно злился. Он приходил в ярость и крепко сжимал зубы, стоит кому-то только упомянуть это злосчастное имя. Нередко мысли о нем сами всплывали в сознание, что вызывало ещё большее раздражение. Мафиози был уверен — первое что он сделает, когда увидит его, это вдарит тому по первое число. И сейчас, проходящий шок от неожиданной встречи уходил, а на его место спешила обида со злостью. И ещё что-то. Что он пока не мог понять, но именно оно не давала ему стиснуть кулаки. Чуя стянул одну перчатку и аккуратно, как можно тише, открыл калитку, проходя внутрь. Он сел в метре напротив Дазая, прислонившись спиной к памятнику бывшего эспера. Опомнившись, Чуя мысленно извинился и чуть отодвинулся. Какие бы негативные эмоции он не испытывал, тот всё-таки мертв. Накахара прислушался, даже затаил дыхание. Может Дазай тоже уже где-то не здесь? Хотя размеренное колыхание груди говорило, что всё в порядке. Он сидел так пару минут, подперев рукой голову, и беззаботно всматривался в лицо оппонента. — Знаешь, Дазай, — Чуя замолчал, то ли в страхе что парень проснётся, то ли пытаясь сформулировать мысль. — Я ведь в лицо тебе этого никогда не скажу. Единственное, что ты можешь от меня услышать, это какую-то глупую шутку в твой адрес, как и я, в прочем. Последнее прозвучало с какой-то грустью и слишком явными нотками обиды в голосе. — Я ужасно на тебя злюсь. Ты просто! Ты чертов придурок, идиот и черт нет! — Чуя устало потер виски, опуская голову и прикрывая глаза. — Это ты от меня и так услышишь, я скажу тебе это ещё не раз, — нервный смешок вырвался сам по себе. — Ладно, начнём с того, что я крайне удивлен. Я действительно считал, что ты загнёшься. Ну знаешь там, откинешься где-то в закоулке, неудачно смешав таблетки и алкоголь. А ты вот, живой, да и я, вроде, тоже. — Чуя подумал, что лучше будет уйти сейчас, ведь если он не встанет и не закроет чертову калитку в эту же секунду, то все пути к отступлению будут перекрыты. Он просто будет не в состоянии уйти. — Наверное, я не хотел, чтобы ты уходил, — эти слова давались слишком тяжело. Он думал об этом и не раз, но даже себе в этом признаться никогда не мог. — Знал бы как, это тяжело. Я знаю, что ты меня просто не переносишь, наверняка думаешь то же самое обо мне, но я не чувствую ненависти к тебе. Я злюсь. Признаю, ты меня раздражал, но я никогда тебе не ненавидел. Он выпалил это на одном дыхании, словно скороговорку. Руки совсем вспотели. Чуя стянул вторую перчатку, кладя обе на холодную землю. Чокер, который никогда не доставлял ему дискомфорт, сейчас непривычно давил, и парень потер шею, оставляя под пальцами красные следы. — Как думаешь, мне стоит продолжать? — никакой ответной реакции, лишь размеренное, ели заметное сопение с другой стороны. — Я говорю так, словно ты мертв. Но ты, в отличие от этого счастливчика, — Чуя кивнул в сторону памятника. — Ты ещё дышишь, Дазай. Чуя потёр ладони друг о друга. — Я всегда чувствовал что-то схожее с ненавистью, но в тоже время совершенно противоположное ей. Я не могу идентифицировать это чувство. Сколько бы не старался понять себя, я даже на шаг не приблизился к разгадке. Даже сейчас, ты ушёл, но это чувство осталось, и оно давит, Дазай. Я не могу нормально дышать, я не могу спать ночами, мне постоянно снятся кошмары и они. — Чуя вдохнул поглубже, намереваясь продолжить. Он начал шепотом, еле слышным шепотом, а сейчас он говорит во весь голос и, опомнившись, что может случайно разбудить невольного слушателя, снова понизил тон.  — В этих снах это чувство заменяется ненавистью, а само куда-то исчезает. Остаётся только пустота. Помнишь ты или нет, хотя мы были тогда слишком пьяны, чтобы ты помнил. Я как-то сказал, что боюсь пустоты. Боли я не боюсь, она слишком привычна, следует за мной по пятам. А вот пустоты да, до ужаса. Помню, как ты обнимал меня со спины, в попытке успокоить, унять дрожь в плечах и неконтролируемые редкие всхлипы, сменяемыми стонами боли и приглушенными криками. Скажи, Дазай, как ты не свихнулся, засыпая со мной в одной постели? — Кошмары. — Чуя снова повторил это слово, словно оно не заключали в себе ничего необычного и от одного его упоминания не бросало в дрожь. — Я скитаюсь из стороны в стороны, а вокруг никого. Точнее, там ужасно много людей, они как насекомые: всё суетятся и суетятся, а я ощущаю себя таким потерянным. Я искал тебя среди них, Дазай. И не находил, срываясь на крик и мольбы. Я не хотел тонуть, я звал тебя! — вспоминать, думать об этом было тяжело, ужасно тяжело. Чуя руками стиснул бедра, чувствуя, как ногти больно впиваются в тонкую кожу, оставляя рельефные следы даже сквозь ткань. — Так о той ночи, я так и не договорил. Я ведь сказал тебе это перед тем, как поцеловать, а ты не ответил. Не на поцелуй в смысле, а на что-то также важное для меня. Просто промолчал, допивая очередной стакан. Не переживай, это не значит слишком многое для меня. Чуя протянул руку, намереваясь коснуться ладони. Хотелось снова прикоснуться, провести кончиком пальца по линии жизни и прижаться к ней щекой. Хотелось убедиться, что ничего не изменилось. Только когда расстояние сократилось вплоть до пары сантиметров, он остановился, не без усилий заставляя себя оставить эту затею, и вернуться в прежнее положение. — Ты тогда позволил мне слишком много. Это был не первый поцелуй, далеко не первый, но он мне запомнился больше всего. И я был тогда был так счастлив. А потом ты ушёл. Я думал, что смирюсь. Думал, мне плевать, считал тебя чем-то обыденным. Ты все это время был рядом, я думал, что справлюсь. Я привык к тебе, привязался. Ты привязал меня к себе, Дазай. Ты позволил мне слишком много. Хотя знаешь, мне не жаль, я правда не жалею. Ты дал мне это чувство, ты дал мне шанс почувствовать себя живым, и я благодарен, Дазай, я правда тебе благодарен, я.. Чуя замолчал, испугавшись своих мыслей и фразы, что собирался только что сказать. Устало потёр глаза и откинул голову назад, специально ударяясь затылком о бетонную плиту. Голова немного закружилась, и парень прикрыл глаза. Слишком тяжело ему далась эта исповедь. Спустя минуту он всё-таки нашёл остатки сил, чтобы встать. Коротко обернувшись, он удостоверился, что в поведении парня ничего не изменилось, и, ступая как можно тише, вышел за ограждения, намереваясь скорее уйти. Обратная дорога прошла как в тумане. Ватные ноги угрожали в любой момент подкоситься. Голова пустая, никаких мыслей. Выходя к дороге, Чуя почувствовал, что дышать стало легче. Ушло не всё, тяжелый груз всё ещё не валяется у его ног, скорее от него отломилась какая-то часть, перекрывающая доступ к кислороду. Подходя к машине, Чуя потянулся к ручке и застыл, вперившись испуганным взглядом в свою руку. Порывшись в карманах, он раздраженно поднял голову к небу, мысленно кидаясь ругательствами во всех и каждого. Крепко сжал руки в кулак, отказываясь мириться с ощущением голой кожи и шершавости, вместо привычной гладкой ткани, ставшей для него почти что второй оболочкой. Он оставил перчатки на могиле.