Мир грез

— Оми. Он осторожно касается самими подушечками пальцев твердой ключицы. Нежно обводит контур, теряющийся в изгибе крепких мускул и мышц. Всей ладонью сжимает плечо и тянет это божественное тело на себя. Ближе-ближе, чтобы ни миллиметра между, чтобы максимально рядом. Сдавливает напрягшийся бицепс, пальцами перебирая напряженные мускулы и отпуская в страхе спровоцировать боль. Мягко раскрытой ладонью прислушивается к заполошному биению сердца. Такому далекому от манящих рельефов и тем ни менее такому близкому его душе. Он слушает. Слушает. Вдох. Тук-тук. Выдох. Ту-тук. И ритм растет. Пытается сбежать в знакомые просторы удовольствия, но ему еще рано. Он сжимает пальцами грудь, ногтями впивается в бархатную кожу, не боится оставить ни малейшего следа. Сколько этих следов было, сколько их еще будет. Он никогда не устанет требовать своего. Владеть своим. Это тело его, оно больше никому не может принадлежать. Остальным лишь позволено лицезреть лишь всполохи, моменты его богоподобия, а он может этим всецело обладать. Он легко опускает руку ниже, на вздутые мышцы, на тренированный пресс. Даже не считает ряды кубиков, зачем, их и так идеальное количество. Он лишь наклоняется и целует. Стирает пальцем свой же поцелуй, и целует снова. Шажок влево, шажок вправо, каждый кубик, каждую каплю, досуха. Чтобы стирать поцелуи у него две руки, а вот губ ему еще одних не хватает. Он смотрит вверх на затуманенные поволокой глаза, его ведет. Он кладет ладони на талию. Самое узкое место. Самое примечательное место. Самое скульптурное место. С него можно писать шедевр, жаль, что Сакуса не художник. Он поднимается, держа Ацуму в руках словно самую хрупкую вазу, словно самое крепкое мраморное изваяние, словно самую дорогую вещь во вселенной. Он боготворит, он превозносит, пусть и не знает, как это делается. Он раскрывает ладони за спиной, обводит контуры, заводит подушечки точно в ямки. Он любит их целовать. После долгой ночи, в легких предрассветных сумерках это то место, что никогда не спрячется. Он рисует маленькие круги, знаки бесконечности, какие-то еще более глупые узоры. Он не знает. Знает только, что глаза напротив прикрыты. На губах играет самодовольная полуулыбка. Чужие руки давно в волосах, пытаются притянуть в поцелуй, но знают лучше, что делать этого пока не стоит. Он доволен. Доволен словно кот, упитанный вниманием хозяина, что не признает. Киеми никогда не будет его доставать. Ему всегда будет его мало. Он опускает руки ниже, на любимые булочки, снова сжимает пальцы под сопровождение смешка. О, да. Эти ягодицы уже свели его с ума. Возможно, в самую первую их встречу. Возможно, когда идеально легли в ладонь, будто само их предназначение там находиться. Возможно, каждый раз. Каждый раз они сводят его с ума, и он ничего не может с этим поделать. Он сжимает их чуть крепче. Ацуму приоткрывает искрящиеся глаза, ведет руку чуть ниже, следуя знакомому изгибу шеи: — Оми. Сакуса ведется. В который раз. У него совсем нет своей воли. Вся его воля поглощена, растоптана в пыль одним единственным, идеальным божеством. Он касается губами чужих губ. Посягает на самое святое. На хрипловатый акцент, на непрекращающиеся стоны. Но он поглощает его всего, по-другому просто быть не может. Как можно оторваться от самого благословения небес. Что приходит в виде шума утренних улиц из открытого окна. Легкий ветерок обдувает голые плечи, и Сакуса в который раз мысленно ругается. Опять он за ночь сбросил все простыни. Опять он за ночь раскрылся на обозрение всем. Опять он с самого утра дразнит Киеми, даже сам еще не проснувшись. Ацуму лежит к нему спиной, совершенно голый. Совершенно раскрытый. Совершенно. Совершенный. Сакуса тут же забывает, что ему снилось.