откровенные предложения и их последствия

      — Хочешь, отсосу?       Сакуса не сразу поворачивается на голос, словно Ацуму спросил у него очередное «ты чего такой злой, оми-оми?» (отвечать злобным зырком на это он перестал уже как несколько лет, теперь же просто отмахивается со снисходительным хмыканьем). Однако «хочешь, отсосу?» совсем не похоже на привычные реплики Ацуму — которые порой поражают своей дерзостью и беспечностью.       Смысл сказанного доходит до Сакусы мучительно долго — хотя проходит всего пара секунд, — но этого всё равно не хватает, чтобы придумать должный ответ. С языка чуть не слетает необдуманное «да», но Киёми проглатывает это слово обратно, крепко смыкая челюсти — то ли от совершенной растерянности, то ли от сдерживаемого возмущения.       Он продолжает стоять и тупо пялиться на табло с расписанием автобусов, как будто не было никакого вопроса и самого Мии, прислонившегося плечом к металлическому корпусу остановки, не существует — всего лишь галлюцинация уставшего после интенсивной тренировки мозга. Но нахальный светловолосый связующий вполне реален, смотрит пристально и выжидающе, без капли смущения на лице.       — Что?       Можно сделать вид, что вопрос не был расслышан, хотя произнесённые два слова эхом отдаются где-то в подсознании. Киёми чувствует, как возмущение перерастает в негодование. Спросить такое на улице, когда их запросто могут услышать прохожие — способен ли Ацуму на что-то более глупое и безрассудное? Или это его очередная шутка? Такая же несмешная, как и все предыдущие.       — Я спросил, хоч—       — Я слышал! Просто… просто удивлён, — Сакуса прокашливается, будто осенний воздух вдруг стал осязаемым и застрял у него в горле, и делает вид, что табло привлекает его больше, чем всё остальное.       Мимо проходящий мужчина оборачивается и, узнав в них членов Японской сборной, собирается подойти, но Сакуса бросает на него настолько злобный взгляд, что прохожий испуганно вздрагивает и решает продолжить путь.       — Не ожидал? — Ацуму говорит спокойно, с игривыми нотками.       — Ожидал, но… надеялся, что ты не будешь творить подобное в людном месте.       Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто на них не смотрит, Сакуса расслабляется и всё же поворачивается к Ацуму лицом, выражающим притворную раздражённость — на самом-то деле не так уж он и зол. Но всё же стоит обозначить рамки, за которые иногда заходить не стоит.       — Можем уединиться в каком-нибудь тихом месте, — Мия как будто этого и ждал.       Ацуму отрывает плечо от проржавевшей за годы перекладины, державшей его усталое тело в вертикальном положении, и делает несколько шагов к Сакусе, который, в свою очередь, невольно отшатывается. Ацуму это забавляет, задорная улыбка вырисовывает еле заметные ямочки в уголках его губ.       — Что такое? — вкрадчиво, приторно.       — Что ты собираешься делать? — Сакуса сглатывает — больше от предвкушения дальнейших действий, чем от напряжения.       — Хотел просто подойти и обнять тебя. На улице так холодно, и я подумал, что ты согреешь меня. Неужели ты откажешь мне, своему горячо любимому парню, Оми-кун?       Вытащив из кармана руку, Мия хватает ею рукав пальто Киёми и тянет мужчину на себя. Тот на деревянных ногах приближается к чужой груди и чуть ли не впечатывается в неё носом, но успевает выставить перед собой раскрытые ладони.       — Что ты делаешь? — громко шепчет Киёми, пытаясь вырвать конечность из крепкой хватки. — На нас люди смотрят.       — На тебя на каждом матче сотни тысяч людей смотрят, но смутился ты почему-то сейчас? — шепчет Ацуму в ответ, горячим дыханием обжигая щеку Сакусы.       — Это не одно и то же. На матчах мы играем, а сейчас ты пристаёшь ко мне! — Киёми снова предпринимает попытку освобождения, пытаясь скрыть, что на самом деле ему нравится эта опасная близость. И Ацуму это видит.       — Зато на играх ты заводишься на раз-два: стоит только прикоснуться к твоему подёргивающемуся от напряжения животу в душевой, как ты сразу же—       — Тише. Иначе у тебя больше не будет возможности вообще как-либо касаться меня, — сквозь зубы шепчет Сакуса, чувствуя, как предательски дёргается кадык — он знает, как умеет касаться Ацуму. — Что на тебя нашло?       — Вспомнил, как однажды пообещал отсосать тебе после твоего крышесносного минета, но после у нас до этого дело как-то не доходило. А сейчас как раз появилась возможность наверстать упущенное, — снова растягивает губы в улыбке Мия и, пробираясь ледяными пальцами под край рукава пальто Сакусы, обхватывает чужую кисть.       — Мы только что после тренировки, к тому же ты вымотался более обычного. Побереги силы, чтобы добраться до дома и не свалиться от изнемождения по пути, — голос у Сакусы совсем не угрожающий и строгий, как тот думает. Скорее встревоженный дразнящими прикосновениями. Он жаждет большего, скрывая свои внутренние порывы.       — Может, к тебе? Я давно у тебя не был.       — В прошлый раз ты раскидал использованные презервативы по полу моей спальни и отрубился, а мне пришлось убирать весь этот… ужас, — мужчина кривится, вспоминая события той ночи.       — Но в этот раз такого не произойдёт. Я просто отсосу тебе. И сам всё уберу — так сказать, вылижу до блеска. Или хочешь по-быстрому в раздевалке спортзала?       Киёми задыхается недовольно-смущённым вздохом и прикрывает глаза, чтобы не смотреть на буквально светящееся восторгом лицо напротив — этого простака так просто завести. Чужие пальцы поглаживают запястье, ворох мурашек скапливается в районе шейных позвонков, из-за чего приходится дёрнуть плечом. Слышится смешок.       — Ну чего ты, Оми-Оми. Неужели стесняешься меня?       — Не называй меня так на людях. И нет, я не стесняюсь.       — Обижаешь, Сакуса Киёми, — то, каким тоном произносит это Ацуму, заставляет Сакусу прикусить изнутри щеку. — Так боишься, что люди узнают, что ты тоже занимаешься сексом?       Сакуса шикает и толкает Мию к стеклянной стенке остановки — для начала удостоверившись, что за ними не наблюдают, — несильно вжимая в неё мужчину. Со стороны кажется, что они просто разговаривают. Неважно, что слишком близко. Практически соприкасаясь носами. Переплетаясь коленками.       — Я боюсь, что все узнают, что вместо усиленных тренировок перед Олимпийскими играми я позволяю своему сокоманднику отсасывать мне в пропахшей потом, грязной раздевалке.       — Тогда остановимся на первом варианте и поедем к тебе? Там ведь явно чище. И пахнет приятно. Лавандой? Или мятой? Точно не вспомню. Хотелось бы освежить память.       Ацуму медленно ведёт коленом по бедру Сакусы, доходит до паха и поглаживающими движениями обводит небольшую выпуклость. Киёми снова вгрызается в нижнюю губу и мычит, чтобы не дать вздоху удовольствия вырваться из грудной клетки.       — Ты же знаешь меня: я так просто не отстану.       — Конечно, я тебя знаю. Твоему упорству можно позавидовать.       — И не только упорству.       Сакуса закатывает глаза в ответ на заигрывающее подмигивание и отстраняется от Ацуму, хватая его за руку. На щеках алеет лёгкий румянец, который безуспешно пытаются скрыть за краями маски и воротом пальто.       Можно отмахнуться, мол, ноябрьский ветер сегодня довольно суров и окрасившаяся в багрянец кожа — его заслуга. Однако Мия не настолько глуп, чтобы верить подобным оправданием — да и сам Сакуса никогда не был хорош в придумывании отговорок.       Период, когда Киёми стеснялся выражать перед Ацуму свои чувства, давно прошёл, но мужчина всё ещё не избавился от привычки натягивать на лицо две маски: первую для защиты от микробов, вторую — от людей. Мие пришлось сильно постараться, чтобы Сакуса открылся перед ним, но всё же он добился своего.       Никто из команды и подумать не мог, что эти двое найдут общий язык, так что новость о том, что они встречаются, шокировала буквально всех — в приятном смысле. Отношение товарищей к Сакусе и Мие никак не поменялось, так что всё практически осталось на своих местах, за исключением того, что на перерывах стали слышаться шутки Бокуто о том, что скоро грядёт конец света, и приглушённый смех Хинаты. Новоиспечённую пару это никак не обижало.       Тепло чужой ладони согревает, и Сакуса с улыбкой подмечает, что любит руки Ацуму. И то, как они беззастенчиво касаются его чувствительных участков тела в моменты, когда взгляды сокомандников не направлены на них: несильные щипки, трепетные поглаживания, мягкие шлепки. И то, как ласково они ерошат его кудри или мимолётно скользят по локтям, плечам, шее.       Сакуса ещё в самом начале был готов согласиться на предложение мужчины, но решил, что тот недостаточно старается, чтобы уломать его. Откровенные заигрывания в течение дня — это для них не редкость, так что можно и поиздеваться немного (для Мии это будет полезно: пусть думает, что не всё достанется ему так просто).       — Если ты снова начнёшь разбрасывать вещи—       — Я понял, понял! Буду аккуратен и не устрою бардак. Если хочешь, даже полы помою после.       — Мне известно, как ты моешь полы. За тобой приходится ещё два раза тряпкой проходиться.       — Жестокий ты, Оми-кун, — обиженно бурчит Ацуму.       Цокнув, Киёми тычет Мию локтем в бок, отчего тот шутливо ойкает, потирая раненое место, и засовывает их сцепленные ладони к себе в карман. Озябшие пальцы вскоре согреваются.       До квартиры Киёми они доезжают на такси — ждать автобус было просто невыносимо: Ацуму снова начал приставать, совершенно не стесняясь заинтересованных взглядов прохожих. Лез под пальто, гладил бедро, обнимал за талию. Сакуса не выдержал и затолкал его в первую попавшуюся машину (однако надоедливый связующий не отстал, наоборот, в темноте салона и близости тел стал наседать ещё активнее).       До двери добираются они неуклюже, несколько раз врезавшись в стены в поцелуе и едва не перевалившись через перила на лестничной площадке. Соседка из соседней квартиры их чуть было не заметила, но они успели скрыться за углом.       Ацуму так крепко сжимает Сакусу в своих объятиях, что у того напрочь сносит крышу. Ему хочется больше поцелуев, больше объятий, больше прикосновений. Ему хочется впиваться в чужие чувственные губы жгучими укусами, сминать их своими, водить по ним языком; хочется оставлять на жилистой шее багровые засосы, влажную дорожку от уха до подбородка; впиваться зубами в острые ключицы.       Под пальцами чужое тело плавится. Мие трудно стоять на ногах, держать такого же растекающегося Сакусу ещё тяжелее. Тот пытается повернуть ключ в замочной скважине, отрываясь от терзания уже припухших губ мужчины, и это у него выходит спустя только минуту — может, больше; кажется, время для них идёт иначе.       — Быстро тебя повело. Руки уже не слушаются?       — Ты бы сам для начала перестал так явно дрожать от возбуждения.       Пальто и куртка падают на пол следом за рюкзаками; ноги путаются в ногах, бёдра сносят сушилку, больно утыкаются в косяки, колени бьются о дверцу тумбочки, но это не замечается и не чувствуется. Ощущаются лишь горячие пальцы на выпуклом животе, лопатках, груди и контрастная прохлада простыней.       Стон слетает с губ Сакусы, когда Ацуму сжимает свою ладонь на его пахе сквозь ткань джинсов, ведёт её выше, задирая футболку, очерчивает пресс, доходит до солнечного сплетения, куда в следующую секунду целуют требовательные губы. Сакуса выгибается, вжимаясь в постель затылком, зажмуривает от терпкого удовольствия глаза, позволяя чужим рукам творить с его телом всё, что только можно.       Язык очерчивает окружность правого соска, мазком проходится до левого, затем уступает место зубам. Киёми зарывается в светлые пряди, надавливает фалангами на шейные позвонки, вызывая мурашки. Ацуму льнёт, любовно трётся лбом о его щеку, пересчитывает гладящими движениями выпуклые рёбра, что-то невнятно бормоча себе под нос.       — Мы же… договаривались, что ты только отсосёшь, — одурманенно шепчет Сакуса, обращая на себя взгляд затуманенных глаз.       — Не помню такого, — у Ацуму голос глубокий, слегка хрипловатый. Сакуса хочет слушать его вечно. — Минет — малая часть.       Ноги Киёми длинные, красивые. Ацуму аккуратно стягивает с них джинсы, бережно касается икроножных мышц, целует внутреннюю сторону бедра, ласково осматривает кожу на наличие синяков — их немного, но они гармонично смотрятся на бледной коже. Словно там им и место. Как и рукам Ацуму.       — Знаешь, насколько ты красив? — спрашивает Мия, укладывает ладони на прохладные стопы и начинает их медленно массировать, несильно надавливая на выступающие подушечки.       — Ты мне это каждый день говоришь, — Сакуса прикусывает нижнюю губу и непроизвольно вздрагивает из-за щекотки, выплывая из плена наслаждения и стремительно погружаясь в него обратно, когда его целуют в изгиб стопы.       — Будь я каким-нибудь маньяком, запер бы тебя в подвале и любовался тобою днями напролёт.       — Звучит жутко. Я бы сбежал от тебя в первый же день, — шёпот, не переходящий во что-то большее. Во рту сухо, там бушует пожар, простирается пустыня.       — Грубо.       Обхватив чужую ногу за щиколотку, Ацуму приближает к обнажённой стопе лицо и касается её кончиком языка. Сакуса вздрагивает, приподнимая голову, сгибает пальцы, но Ацуму упрямо прикусывает их зубами.       — Стой. Это же…       — Мерзко, отвратительно, неприятно? — липкое дыхание на влажной коже, лёгкий укус за лодыжку, причмокивающий звук после поцелуя в колено. — Киёми, я люблю в тебе всё. Ты не противный. И не смей так думать.       Сакуса не отвечает, только вновь падает затылком на кровать. В груди зарождается смертельный ураган обострённых чувств. Ему хорошо, мучительно хорошо, спорить совсем не хочется, к тому же это приятно — так зачем прекращать?       Они часто занимаются сексом, но каждый раз всё чувствуется как впервые. Привыкнуть к этому невозможно. Они друг для друга — неизведанный океан, бездонная бездна.       — А теперь всё-таки перейдём к тому, что нас сюда привело.       Мутные глаза Киёми только успевают заметить, как светлая макушка ныряет между его разведённых бёдер, и в то же мгновение жаркий рот накрывает его член. Нега удовольствия накрывает с головой, выбивая из неё остатки разумных мыслей, хотя здраво мыслить Сакуса перестал ещё на пути к входной двери.       — Ацу—       Имя обрывается на половине, переходит в сдавленное мычание. Киёми захлёбывается стоном и слюной, когда Ацуму утыкается кончиком носа в его лобковые волосы, полностью погружая в себя член. Головка трётся о стенки гортани, которые, сокращаясь, крепко обхватывают плоть. Тёплое дыхание будоражит кровь, которая, кажется, кипит в сосудах, оставляя изнутри ожоги на коже.       Кажется, что Ацуму задыхается — он шумно дышит и смаргивает капли слёз, скопившиеся в уголках глаз. Но мужчина не отстраняется, лишь устраивается поудобнее и расслабляется. Сакуса смотрит завороженно, нервно сглатывая. Следит за тем, как Ацуму водит плечами, поднимает и опускает голову. В радужках плавают разноцветные звёзды, мешающие обзору; фигура Мии расплывается, остаётся только догадываться, какое выражение красуется на лице последнего.       Пальцы путаются в складках простыни. В ямочке над губой блестит испарина, выступившая соль въедается в слизистую рта и глаз, раздражая её. Слёзы застывают на ресницах. Сакуса размыкает слипшиеся губы, шумно дышит, рефлекторно пытается сомкнуть колени, но ладони Ацуму, лежащие на его щиколотках, не дают ему этого сделать.       — Цуму…       — М?       — Мне очень хорошо…       Ответа не следует. Ацуму перемещает руки на торс Сакусы, ведёт пальцами по внутренним косым мышцам, слегка надавливая, ощущая, как напрягается подтянутый живот. Пальцы перемещаются дальше, очерчивают рёбра, спускаются обратно; когда Сакуса приподнимается на локтях, Мия впивается ногтями в тела позвонков, оставляя на влажной коже тёмные полукруги, которые вскоре исчезают.       Член скользит по языку, ныряет в тесноту горла, тычется в щеку. Киёми подмахивает бёдрами, погружаясь ещё глубже. Хлюпающий звук вибрирует на перепонках, и сотни мурашек скапливаются на затылке. Сакуса вновь зарывается в светлые пряди, треплет короткий ёжик выбритых волос. Ацуму отвечает на ласку, на ощупь находит ладонь Киёми и вкладывает в неё свою.       Минуты тянутся долго, мучительно, томительно. Солнечные лучи сползают по стене, пробиваясь сквозь прикрытые шторы. Ледяной ветер гуляет в подъезде. За стеной приглушённо работает телевизор.       — Я скоро…       — Знаю, — отстранившись, шепчет Мия и целует розовую головку.       Сакуса не может оторвать взгляд от этой картины. В районе солнечного сплетения у него плещется вся гамма чувств, которые он испытывает по отношению к этому неуёмному связующему. Его разрывает на части от бесконечной любви к озорным ноткам в медовых глазах; к еле заметным отросшим корням, которые они вскоре будут закрашивать вместе; к излому губ в вызывающей ухмылке; к глупой позе во время подачи, которой Ацуму очень дорожит — только попробуй засмеяться во время неё.       Член Сакусы сочится предэякулятом, и Мия слизывает вязкую смазку, глядя на Киёми из-под опущенных ресниц. Последний закусывает губу, ощущая, как лихорадочный жар обдаёт с ног до головы. Мия продолжает смотреть, ведёт языком по вздутым венкам, причмокивает губами, зная, какую реакцию это вызовет.       — Ты такой сексуальный, — тихо, интимно.       — Цу… му, я…       — Конечно.       Ацуму снова погружает в себя член, чувствуя, как немеют мышцы рта. Движется ритмично, вбирает до основания, посасывает головку, слегка задевает кожу зубами. Киёми стонет, наматывает осветлённые волосы на кулак, но не тянет. Ноги начинают дрожать, и мужчина понимает, что скоро кончит.       — Немного… ещё… чуть-чуть… — обрывки фраз перемешиваются с тягучими стонами.       Когда низ живота сводит судорогой, Сакуса еле слышно просит Ацуму отстраниться и предпринимает слабые попытки оттолкнуть того, вновь приподнимаясь на локтях, но Ацуму лишь валит Киёми обратно. Он знает предел своего парня и обязательно доведёт начатое до конца.       — Я… вот… уже…       Сомкнув губы у основания, Мия чувствует, как горечь разливается по горлу. Он послушно выжидает несколько секунд, пока Сакуса изливается ему в рот.       — Ты… зачем… — собравшись с остатками сил, пытается внятно начать разговор мужчина.       — А ты вкусный, Оми-Оми.       Ацуму вытирает губы тыльной стороной ладони, а затем облизывается, из-за чего получает в лицо подушкой.       — Зачем ты—       — Проглотил?       — Да, — на лице пытается пробиться отвращение, однако смущение и скрытое наслаждение не дают ему этого сделать.       — Ой, да брось, Киёми. Или ты хочешь сказать, что твои телесные жидкости ядовиты?       Ацуму резко хватается за горло и делает глубокие вдохи. Сакуса приподнимает правую бровь и наблюдает за тем, как Мия, стоящий перед ним на коленях, изображает трагическую смерть, в следующую секунду падая на пол и высовывая наружу язык. Наконец-то приходит долгожданная тишина. Всего на минуту.       — Эй, а где же «не умирай, Цуму, ты ещё не знаешь всей правды. На самом деле я твой… брат!», — Мия садится и с притворным недовольством глядит из-под лба.       — Мы больше не будем смотреть индийские фильмы по субботам.       — Ты всегда такой скучный или только двадцать три часа в сутки?       — Куда делся ещё один час?       — Его ты тратишь на дезинфекцию своих десяти масок, перчаток, стола, тарелки, одежды—       Киёми вздыхает, притягивает Ацуму за плечи и вовлекает в поцелуй. На него сразу же отвечают широкой улыбкой. Чужие ладони приобнимают за талию, пальцы слегка сжимают выпирающие тазовые кости.       Отстранившись, Ацуму укладывает голову на колени мужчины щекой и прикрывает глаза, позволяя тому зарываться в его волосы мягкими массирующими движениями.       За окном вечереет. Солнце стремится за горизонт, и Сакуса наблюдает, как закатные лучи скользят по ресницам Мии, отчего тот забавно жмурит веки. Киёми бы расцеловал их сотню раз, но пока что он решает не тревожить Мию — им обоим нужен отдых.       И думает, что иногда полезно отвечать на откровенные заигрывания.