Одуванчик

Дима привыкает улыбаться, когда ему больно. Остаётся рядом после «мне не нравится, что ты стоишь над душой», приносит кофе после очередного «не хочу», идёт следом после «ты мне не нужен». И улыбается, улыбается из последних сил. Знает, что всё это ложь, растирает горящую грудь, пачками скупает бинты и антисептики, но продолжает улыбаться. Наверное, не так уж и убедительно, если Зайцева начинает оставлять у него на столе травяные чаи, а Фёдор Иваныч даже с несвойственной ему деликатностью спрашивает, не нужны ли ему отгулы. Игорь лишь кидает на него беглый взгляд и снова утыкается в папку с новым расследованием, бросив почти равнодушное «не то чтобы мне было до этого дело, но ты бы сходил в больницу, что ли». Колет чуть ниже ключицы, но Дима только улыбается, качая головой и забирая себе копию протокола с допроса. Он не хочет врать в ответ. Дима знает, что Игорю плохо даются слова, и то признание после поимки Разумовского кажется пределом его возможностей. Главное — это то, что он действительно делает: никогда не оставляет Диму одного с бумажной работой, хоть и истово её ненавидит, старается защищать и оберегать по мере сил, хоть и грубо, покупает свою ненаглядную шаверму на двоих, даже с картошкой. А что до слов — ну так Дима же знает, что это ложь, верно? Но как же иногда хочется услышать правду от самого Игоря, а не выискивать её в зеркале, по крупицам просеивая все брошенные вскользь фразы и прослеживая их путь пальцами. Но на следующей неделе Игорь снова говорит «не нужно, я справлюсь сам», а Дима идёт в аптеку, а потом — снова к Игорю, потому что нет, не справится. И кажется, сам он тоже уже не справляется. Отгул Дима всё-таки берёт, только не для себя, а для свалившейся с температурой Веры. Скорая всё никак не едет, а диспетчер обещает машину «уже вот-вот» всё раздражённее, когда так не вовремя звонит Игорь, чтобы узнать, всё ли в порядке. «В полном», — не задумываясь огрызается Дима и сбрасывает, не в силах притворяться перед Верой, если Игорю вдруг захочется сказать очередную глупость. Домофон наконец разрождается трелью, и Дима концентрируется на доехавшей скорой. Домой Дима возвращается уже поздно вечером — прогноз хороший, ничего катастрофического, пару-тройку дней отлежится в больнице, а там уже приедет мама, чтобы быть рядом до полного выздоровления, и всё же Диму из палаты пришлось выталкивать, осторожно намекая, что и так позволили «служителю порядка» чуть больше, чем положено. Дима вспоминает сонную усмешку Веры и её мягкое «теперь ты у нас курица-наседка, да?», когда чуть не спотыкается о ноги сидящего у его квартиры Игоря. Игорь сам на себя не похож, исподлобья смотрит побитой собакой, заходит следом в квартиру и сразу обнимает со спины — Дима даже раздеться не успевает, не то что как-то среагировать. — Прости, — шепчет Игорь, осторожно касаясь его груди и тут же отдёргивая руку. — Если бы я знал, я бы никогда… Дима качает головой, выворачивается из объятий и стягивает с Игоря кожанку — футболку тот снимает сам. Над ключицей у него распустившийся цветок акации, и Дима заворожённо касается его лепестков кончиками пальцев. — Почему ты не рассказал? Почему сам никогда не лгал мне? Дима пожимает плечами. Если бы он мог объяснить это хотя бы самому себе. Наверное, хотел, чтобы Игорь говорил правду просто так, а не из-за их связи. По крайней мере, он мог ответить хотя бы на второй вопрос. — Не хотел, чтобы тебе было больно. Игорь аккуратно расстёгивает на нём рубашку, и Дима замечает, как дрожат его руки, когда он наконец видит россыпь одуванчиков — от совсем свежих до сохранившихся лишь поджившими шрамами. — Прости меня. — Всё нормально. Я же знал, что ты на самом деле чувствуешь. — Ты должен был знать это от меня, а не через боль, — не соглашается Игорь, сжав кулаки так, что белеют костяшки. — Ты мне нужен. Я хочу, чтобы ты был рядом. Хочу быть рядом с тобой. Хочу, — он тяжело сглатывает, — чтобы ты простил меня. Дима обхватывает ладонями его сжатые кулаки и осторожно прижимается лбом к плечу, так, чтобы видеть единственный цветок. — Хорошо. Хорошо. И я прощаю. Акация так и остаётся единственной. Игорь расслабляется, наваливается всем весом и крепко обнимает, а Дима улыбается — слабо, но впервые за долгое время без боли.