Сны

      Серёжа устало заходит в квартиру, кидая сумку прямо под ноги, кое как стягивая надоевшие кеды. Он безумно устал после представления, но это того стоило.       — Какие люди и без охраны.       — Тиша! — не веря собственным глазам, тут же оживляется Горошко, прямо так напрыгивая на мужчину, обнимая руками и ногами, как какая-то школьница, только вот он так безумно по нему соскучился. Тихон прижимает со всей силы, удерживает вцепившегося парня руками, запускает пальцы в растрепанные волосы и утыкается носом в шею. Скучал.       — Когда ты вернулся? — не собираясь слезать с рук Тихона, спрашивает Серёжа, удобно устроив голову на мужском плече. Долгие несколько недель они были далеко друг от друга. Репетиции и постановки отняли у Серёжи возможность поехать с Тишей в его родной город, и им пришлось расстаться так безумно надолго.       — Сегодня днём. — гладя Сережу по спине, вдыхает такой родной запах Тихон. Поездка была необходима, но без Серёжи было все не то, все не так. Ему было скучно без этого неугомонного, нервного создания, что и десяти минут спокойно не просидит, если не в тишиных руках.       — Мы ставили «Цветы». — нехотя слезает с рук Тихона Горошко, но тут же просто обнимает, не в силах отпустить — Пришлось давать дополнительные выступления. Очень много людей.       — Ты как? Нормально? — рассматривая лицо Серёжи, небрежную футболку и джинсы, строго спрашивает Тихон. Он знает сколько сил отбирает театр, как погружаешься в роли и как потом тяжело вылезти из адреналиновой ямы эмоционального выступления.       — Пару дней снились кошмары. — трёт лицо рукой Серёжа, словно пытаясь прогнать сон. Когда впускаешь в себя слишком много безумия за это непременно последует расплата.       — Почему не звонил? — голос Тиши звучит по взрослому строго, словно он родитель отчитывающий нерадивого ребёнка. Серёжа никак не может привыкнуть, что в таком веселом, непосредственном и нежном Тише есть эта строгость. И от этого у него каждый раз подгибаются колени. Тихон может нести любую чушь, шутить пошлые шутки и говорить обо всем на свете с улыбкой, но, когда нужно, он в одно мгновение превращается во взрослого, ответственного мужчину, способного решить любую проблему. Даже спасти мир. Даже спасти Сережу от его кошмаров, как было когда они снимали Грома. Сцены Разумовского и Птицы были настолько психоделическими, что Горошко сам порой терялся в них. Темнота, мерцающий свет, собственная копия стоящая рядом. И знание, что это статист не помогает. Обоих он отыгрывал сам, проживал эти жизни, эти эмоции и боль каждого. Красный свет площадки потом был везде, играл бликами после смены, бросался в глаза на неоновых вывесках города. И даже звук бьющегося стекла звучал в ушах ещё несколько часов. Подсознание не могло не отреагировать, и ночью Серёжа проснулся от собственного крика и настойчиво трясущего его Тихона.       — Гром? — выдал в первую секунду ещё не проснувшийся мозг, а Серёжа ещё больше отшатнулся от обнаженного мужчины.       — Так, Серень, ну-ка без этого. — хмуро, но спокойно ответил тогда Жизневский, сверля его взглядом в темноте спальни — Мы дома. Все хорошо. Кошмар приснился?       — Да. — осознав самого себя как Горошко, отвечает Серёжа. Слишком много совпадений, чтобы не поехать крышей по настоящему: за окном любимый Питер, ночь освещается тусклыми фонарями, искажая тени, свет кое как пробирается в окна многоэтажки, только вот вряд ли Разумовский так же спокойно отнесётся к Грому в своей постели, хотя, разве не к этому все идёт?       — Нормально? Воды принести? — нависает над ним Тихон, внимательно разглядывая. И сейчас он слишком похож на своего персонажа, чтобы Серёжа не придумал пару сцен для собственного фанфика.       — Нет. — глубоко вдохнув, тянется к нему Серёжа, прогоняя образы сна из головы, слыша только свои мысли, всеми силами пытаясь забыть о работе — Просто обними.       — Ты мне давай не устраивай тут. — явно обеспокоенно говорит Тихон, укладываясь рядом, что Серёжа тут же приникает к его груди, обнимая рукой поперёк. Тихон целует рыжую макушку, обхватывает сережины плечи, переплетая их ноги, чтобы Горошко был прижат к нему как можно больше.       — Третья ночь уже, Серень. Ты точно в порядке? — голос Тиши нежный, но сосредоточенный. Вот уже три ночи он просыпается от Сережиного крика. Тот мечется по постели, задевает руками и ногами, сбивая одеяло, что-то неразборчиво говорит и сильно жмурится, пока не начинает кричать. Тихон понимает, что это из-за роли, ему самому было не по себе, когда приходилось лежать там трупом и слышать голоса Серёжи в темноте собственного сознания. Во вторую смену он ещё пытался разрядить обстановку шутками и собственными криками, но только больше напугал своего Горошко. Просыпаться по среди ночи от крика совсем не то, что Тихон желал бы практиковать ночами.       — Сейчас сменим локацию и буду. — отвечает Серёжа, утыкаясь лицом в грудь Тиши. Он уже проснулся и совсем не хочет засыпать. Осознание реальности придало бодрости и сон уже больше не шёл.       — Убью Артема за такие идеи. — бурчит Тиша, гладя голую спину Серёжи, выводя пальцами незамысловатые линии вдоль позвоночника.       — Ты же Гром, ты не убиваешь. — трется носом о Тишу Серёжа, начиная беспокойно извиваться в его руках. Ужас от прошедшего кошмара отступил и захотелось привычно пошалить, доказав, в первую очередь Тише, что с ним уже все нормально.       — Гром может и нет, но когда отращу кудри и стану снова Жизневским…       — Хочу снова увидеть тебя с кудрями. — запускает руку в короткие волосы Тихона Серёжа, улыбаясь. Он помнит как увидел его такого, смешного и кудрявого, высокого и красивого, жесткого Грома в нежном Тихоне. И ни разу не прогадал. Тихон быстро целует Сережу в губы, видя, что тот уже действительно пришёл в себя, чувствуя, как он медленно потирается о него всем телом, просто не умея лежать спокойно. Это настоящий Горошко — нетерпеливый, нервный, маленький, мягкий, желанный и такой необходимый. Тихона пару раз спрашивали как его угораздило связаться с малолеткой (ещё бы эти люди знали, что эта малолетка мужчина), но Тихону было с Серёжей совершенно комфортно. Они дополняли друг друга и не чувствовали и капли неловкости из-за каких-то мифических девяти лет, которые Тихон, кажется, забыл прожить. Горошко уже вовсю отвечает на поцелуй, крепко вцепляется в бицепсы Тихона, перекатывается всем собой, удобно устраиваясь на своём мужчине. Разница в росте просто фигня, когда он может вот так валяться на нем и просто целовать, оглаживая обнаженное тело. Из одежды на них только трусы, которые Тихон тут же пытается с Серёжи стащить, сжимая руку на ягодице, решая дилемму как избавится от ткани и не отпустить от себя Горошко. Тот же покорно извивается, пытается как-то помочь, привстает на коленках, пока его губы зацеловывают грудь и плечи Тиши. Тихон уже издаёт тихие стоны, поддаётся своему мальчику, гладит и сжимает прижимающееся к нему тело. Надо как-то дотянуться до смазки, но Серёжа такой горячий и нетерпеливый, что у Тихона просто ведёт голову от этой жадности, юношеской страсти, когда нужно присвоить, удержать, впитать в себя без остатка. Любовь до боли. Тихон знает о ней не понаслышке, он сам испытывает ее прямо сейчас, к этому парню, к своему Серёже. Как будто ему тоже двадцать, как будто он никогда не любил и это все с ним впервые. Но похоже, до него он и правда никого так не любил. Чтобы плевать на весь мир, только бы быть рядом. Серёжа уже сидит на его бёдрах и выгибается от касаний и поцелуев, которыми ласкает его Тихон. Страшный сон давно забыт и он просто отдаётся своему мужчине, своему защитнику. Серёжа нетерпеливо трется членом о живот Тихона, стонет на жаркий поцелуй перерастающий в засос, костюм Чумного доктора закрывает его до подбородка, значит можно. Хотя с Тихоном можно все, это Серёжа уже давно понял и частично проверил. Доверять своё тело и душу всегда страшно, но не Тише, он никогда больно не сделает, Серёжа в этом уверен, поэтому и отдаётся всем собой, каждой клеточкой тела и клочком души. Каждым закоулком сознания, даже сознанием Разумовского и Птицы, когда те смотрят на Грома. Серёжа тяжело дышит, хватаясь за Тихона, за его лицо, плечи, спину, за что только может ухватиться, пока тот зацеловывает его грудь и живот, касается губами пятен и татуировок, сжимая руками плечи и оглаживая спину. Поцелуи горячие, как и их дыхание, как пропитанный их возбуждением воздух которым почти невозможно дышать. Тихон каким-то чудом все-таки дотягивается до оставленной на тумбочке с вечера смазке, дрожащими пальцами открывает пузырёк, пока Серёжа перехватил инициативу в укусах и поцелуях по всему телу Жизневского. Смазка кажется раскалённым рукам обжигающе холодной, и Тихон пытается согреть ее в пальцах, хотя уже безумно хочется запустить их в Сережу и услышать довольный стон. Этот кролик научился получать удовольствие от всего, что делает с ним Тихон.       — Ну давай уже, Тиш… — просит Горошко, едва не прыгая на бёдрах Жизневского, приподнимается на коленях и обнимает за шею, утыкаясь носом в тихоновскую шею, до одури вдыхая его запах. Тихон гладит выставленную задницу, целует, оказавшееся в зоне досягаемости губ, острое плечо, чуть прикусывает, одновременно с этим скользя ладонью между ягодиц. Серёжа крепче сжимает руки, но не дергается, позволяя Тихону медленно его подготовить, не подгоняет, как обычно, когда Тиша только и останавливает его, чтобы не вертелся и подождал, вечное его кредо — никакой боли, только удовольствие. Иногда Горошко это неимоверно бесит, но сейчас, когда одной рукой Тиша ласкает его внутри, другой зарывшись в волосы, мягко поглаживая, а губами зацеловывая то плечо и шею, то подставленные губы, Серёжа просто плавится и никуда не спешит, не думая что эта ночь вообще может закончиться.       — Теперь давай. — разрешает наконец Тихон разморенному Серёже, вытаскивая пальцы, обнимая за талию, чтобы и тут все контролировать. И не ошибается, когда Горошко спешно пытается насадится на член, помогая себе руками, но все равно слишком спешит, что Тихону приходится его удерживать, чтобы тот себе не повредил.       — Нетерпеливый мой. — шепчет ему на ухо Тиша, вновь возвращаясь к зацеловыванию шеи, позволяя Серёже править балом и двигаться так, как тому хочется. Ответить Горошко не даёт долгий, глубокий поцелуй, после которого он и вовсе не помнит почему хотел возмущаться. Тихон подмахивает движениям Серёжи, ощущая как быстро кончается его терпение, что очень скоро Серёжа окажется под ним, в его власти и так, как он захочет. Серёжа даже не удивляется, когда оказывается вжат в простыни, а Тиша уже возвышается над ним, задаёт быстрый темп, подгоняет их. Стоны уже не прекращаются, а постоянно тыкающийся в живот Тиши член Серёжи уже готов взорваться, как и сам Серёжа в руках Тиши. Горошко сдаётся первым, просто не в силах терпеть это безумие, чувствовать как все тело пылает изнутри, только бы никогда не отпустить от себя Тихона. А тот никогда бы и не подумал вырываться. Вечность бы провести в этих объятиях, смотреть в эти закатывающиеся от удовольствия зелёные глаза, целовать пятна в уголках глаз и губ, целовать сами губы. Тихона накрывает оргазм, и он просто замирает, утопая в объятиях Серёжи. Все эти ночи они справляются с Сережиными кошмарами именно так.        — Не хотел тебя пугать. — пожимает плечами Серёжа, вспоминая как страдал без объятий, без голоса, без поцелуев. Он и не думал, что кошмары повторятся. Видимо, слишком сильно вжился в роль ангела-санитара. Хотя, ещё пара подобных ролей, и санитар ему точно понадобится. Один конкретный, с кудрями и улыбкой, хоть и смотрит сейчас сосредоточенно и хмуро, явно переживая больше нужного. Теперь с Серёжей точно будет все в порядке, ведь больше он не будет спать один.