Странные дети

      — Когда я стану старше, то обязательно выйду замуж за Вилли!       Старая няня, служившая дому Тайберов уже много лет, отложила деревянную щётку для волос в сторону, положила руки на узкие плечи Лары и строго посмотрела на неё через зеркало, перед которым они сидели, готовясь к ужину. Девочка удивлённо подняла брови вверх и взволнованно смяла в ладонях край платья.       — Няня, ты злишься?       — Никогда не говорите о своëм брате как о муже, мисс Лара. Никогда.       — Почему? — девочка нахмурилась. — Вилли добрый, а ещё он умный, красивый и всем со мной делится! И любит меня!       Няня снова взяла щётку и провела ей по голове воспитанницы, разделяя волосы на равные пряди. Они с братом, хоть и родились двойняшками с разницей всего в несколько минут, внешне были разительно непохожи: светловолосый Вилли уже в раннем возрасте отличался исключительной аристократичностью бледного лица, которым часто восхищались женщины, а Лара больше походила на своего сурового отца: такая простолицая и темноволосая, что приезжим гостям иногда случалось принимать её за дочь какой-нибудь служанки. На официальных встречах девочка часто стояла в стороне, цепляясь за руку няньки, и разглядывая брата, живо болтавшего о чём-то со взрослыми. Для своих лет Вилли был необычайно смышлёным и умным мальчиком, которому нравилось находиться в центре внимания. Их дед говорил, что уже сейчас он ведёт себя как истинный глава своего рода.       — Мисс Лара, вы не можете выйти замуж за вашего брата. Так не принято. И если вы меня спросите, то я вам от себя скажу, что это ещë и отвратительно, — няня пренебрежительно скривилась, затягивая ленты на концах двух плотных кос.       — Но я слышала, — девочка лукаво прищурилась и подмигнула отражению в зеркале, — что дядя Карл женился на своей двоюродной сестре. Почему мне так нельзя?       Старушка вздрогнула.       — Господин Тайбер ненавидит его за то, что он посмел опорочить честь вашего рода таким...я даже не знаю как это назвать! Ваш дядя ужасный человек, идущий против морали! Не думайте о таком, мисс. Вы вырастите, выйдете замуж за сына какого-нибудь состоятельного человека и будете с ним счастливы. А сейчас, — няня отложила гребень на тумбу у зеркала и поцеловала девочку в макушку, — переоденьтесь к ужину. Мы же не хотим опоздать?       Лара вздохнула, глядя вслед выходящей из комнаты старушке, и села на кровать, подперев голову кулаками. «И всë у этой няни отвратительно! Она просто ничего не понимает! Дяде значит можно, а мне нет? Зачем мне какой-то там сын, если он наверняка хуже Вилли?!» — она топнула ногой. Девочка не могла взять в толк, почему до взрослых не доходят такие элементарные вещи — они же с Вилли друг у друга одни на целом свете!

***

      Брату и сестре было по четырнадцать лет, когда отец впервые обнаружил их в одной постели. Лара на всю жизнь запомнила тот момент, когда он, крича и грязно бранясь, вытащил Вилли из кровати за волосы, не дав юноше даже штаны натянуть, и потащил в коридор. Она помнила, как брат крепко стискивал зубы, чтобы не застонать от боли, пока отец волок его по махровому ковру, бормоча неразборчиво что-то грубое. Лара съёжилась и натянула до подбородка одеяло, стараясь спрятаться от страшного взгляда отца. Когда Генрих захлопнул дверь, она прижала ко рту ладони и тихонько заплакала, роняя на белые простыни горячие слёзы. Что теперь с ними будет? Лара встала и на цыпочках подошла к двери, прикладывая ухо к холодному полированному дереву, чтобы послушать, что творится с той стороны. Никаких звуков, даже приглушённых. Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Никого. Что отец сделал? Девушка подвязала волосы и оделась. Всë хорошо, с Вилли всë будет хорошо.       В кресле, стоявшем в тёмном углу комнаты, она просидела несколько часов, нервно дёргая ногой, прежде чем тихий стук в дверь не заставил девушку подскочить. Стоявший на пороге Вилли одной рукой пытался пригладить всклоченные волосы, а другой — придерживал спадающие с худых бёдер брюки, видимо, отцовские. Свечи давно потухли и в полумраке комнаты, освещённой только лунным светом из большим окон, Лара видела яркие глаза брата, выискивающие на её лице следы возможных побоев. Она прижалась к нему и прошептала:       — Не трогал, он меня не трогал.       Вилли кивнул и обнял сестру. Штаны сползли к щиколоткам, да так там и оставались, пока юноша не переступил через них, подводя Лару к окну, туда, где посветлее.       Девушка поднесла к свету руки брата и увидела на его ладонях и пальцах широкие красные полосы.       — Очень больно?       Вилли поморщился, когда она провела пальцем по одной из отметин, но отрицательно покачал головой.       — Нет, совсем не больно. Я сказал ему, что ты тут не при чëм, чтобы он тебя не трогал. Сказал ему, что это я...сам виноват. Он ничего не узнает, — Вилли поцеловал сестру в уголок рта, подхватывая языком стекающую слезинку. — Всë обойдëтся.       Она обхватила его за талию, утыкаясь лбом в грудь.       — Они не смогут нас разлучить.       Вилли поглаживал еë по голове.       — Никогда.

***

      — Она умерла?       Вилли встрепенулся, просыпаясь. Он и сам не заметил, как уснул на диванчике в коридоре. Приходящий доктор стоял у двери, беседуя с его матерью. Время от времени он качал головой и вздыхал. Остатки дремоты тут же пропали — Вилли подскочил к мужчине, хватая того за руки.       — Сестра умерла?       — Нет, юный господин, она жива.       Вилли отпустил ладони врача и отступил на несколько шагов, непонятливо переводя взгляд с матери на лекаря и обратно. Если с Ларой всё в порядке, то что с их лицами?       — Тогда почему у вас такой вид?       Мария кивнула доктору и подошла к сыну, кладя руки ему на плечи.       — Твой племянник...Он родился мёртвым, дорогой.       Вилли сначала улыбнулся, услышав про ребëнка, но почти сразу расширил глаза от удивления и покачнулся. Мария подхватила его, придерживая под мышки. Юноша часто заморгал, пытаясь привести мысли в порядок.       — Как...Как так получилось? — выдавил он, не смея посмотреть на доктора.       — Обычное дело при ранних беременностях, — тот пожал плечами, — особенно, если ребëнок первый. Хорошо, что хоть девушку спасли. Отцу будете сообщать?       Мария покачала головой и отпустила сына. Вилли покачнулся, но устоял на ногах.       — Отец неизвестен, увы, дочь нам не сказала. Мы подозреваем самое худшее, но она всё время молчала на этот счёт. Наша семья надеется на ваше участие и сочувствие, — она выразительно подняла брови.       Доктор елейно улыбнулся.       — О, не беспокойтесь, мы с вашим мужем уже обо всём договорились. Ну что ж, приятно иметь с вами дело, — он подмигнул Марии и направился в сторону лестницы, насвистывая.       — Хочешь зайти к ней, милый? — женщина повернулась к сыну, всё ещё замершему посреди коридора. Вилли весь съежился и втянул голову в плечи, словно пытаясь стать меньше и спрятаться в своём костюме ото всех.       — С Ларой...всë будет в порядке?       — Точно не сказать...Лекарь думает, что еë здоровью будет нанесëн ущерб, но он и сам не знает, насколько большим он будет...— мать поднесла ко рту ладонь. — Единственное, в чём он уверен точно — она никогда больше не сможет иметь детей. Бедная, бедная моя малышка!       Вилли тупо смотрел перед собой, не зная, что сказать, чтобы успокоить всхлипывающую мать. Он ничего не соображал, только сжимал руки в кулаки, пытаясь унять дрожь. Ребëнок умер—Лара жива—ребëнок умер—Лара жива—ребёнок...Мальчик или девочка?       — Что?       Он и не заметил, что задал вопрос вслух.       — Я спрашиваю: родился мальчик или девочка?       Мария всхлипнула.       — Доктор говорил, это был мальчик.       Вилли кивнул.       Мальчик, ясно. Интересно, светлые у него были волосы или тёмные? А глаза? А ручки, пальчики маленькие? Он плакал или сразу родился мёртвый? А имя? Имя-имя-имя-ребёнку нужно имя! Фи́липп. Хорошее имя, так звали мальчика в сказке, которую они с Ларой читали ещё в детстве. Филипп — звучит как дуновение ветра. Славный мальчик, был чьим-то сыном. Не его, его Филипп сейчас лежал, завёрнутый в пелёнку. Вилли показалось, что он слышит детский плач. Нет, он не может плакать. Он же умер. Вот как — сын умер! Чуднó.       Вилли снял с плечей руки плачущей матери и пошëл, не глядя по коридору, махнув рукой.       — Ты куда? — Мария вытерла слёзы.       — Пройдусь.       Пустая комната встретила сквозняком, остывшим камином и незастеленной кроватью, оставшейся после Лары, в спешке вылезшей из неё вчера вечером: подушки валялись на полу, а посередине простыни виднелось мокрое пятно. Вилли опустился на стул и обхватил голову руками, запуская пальцы в волосы и медленно раскачиваясь, как китайский болванчик. Что-то разъедало душу, проникало буравчиком в самое сердце, сдавливая его и лишая возможности свободно дышать.

— Что мы наделали?

      Лара, прижимающаяся к нему зимними ночами, еë тихий смех под одеялом, который он закрывает рукой, волосы сестры, в беспорядке размётанные по подушкам, еë щёки, покрытые румянцем, еë красивый рот, еë красивые глаза, её...

«Они не смогут нас разлучить»

— Что же мы наделали?

      — Это ведь был твой ребëнок, да?       Вилли и не заметил, как отец зашёл в комнату и прикрыл за собой дверь, застывая на пороге. Юноша знал, что Генриху осталось недолго — месяца три, от силы, а потом он сменит его тринадцатилетнюю каторгу. Старшему Тайберу было всего сорок три года, но судьба носителя титана усталостью отпечаталась на его лице. Вилли кивнул, не поднимая головы. Он зажал уши руками и слова отца слышались приглушённо, словно он был где-то глубоко под водой.       — Я догадывался. Всегда в душе знал, что так оно и есть, что так и будет. Ты же тоже это знал, да? Знал, что такое ничем хорошим не заканчивается? Зна-а-ал. Ты же не глупец, сын.       — Я об этом ребёнке мечтал, — голос Вилли хрипел, словно он в одно мгновение стал дряхлым стариком. — Я Ларе говорил — вот он родится и всë изменится к лучшему. А он умер, только лишь родившись.       Он опустил дрожащие руки между колен и посмотрел на отца покрасневшими глазами. Генрих подумал, что даже у животных, на которых он охотился, не было такого затравленного взгляда, как у этого мальчишки.       — Мой ребëнок умер. Понимаешь, папа?       И он горько заплакал, словно только сейчас осознав полноту своего горя. Слëзы закапали на ковёр и обувь. Отец хотел было подойти, успокоить, сказать что-нибудь ласковое, что положено говорить в такие моменты, но остался стоять на месте. А что он мог сказать? Ему никогда не приходилось терять ребёнка. Перед тем, как закрыть дверь, Генрих окликнул сына.       — Ты нужен ей сейчас больше, чем кто-либо. Так что подбери сопли.       Вилли вытер глаза.       Лара спала в своей комнате, нахмурив брови и что-то бормоча сквозь сон. Иногда она слегка кривилась, как от сильной боли, и начинала тяжело дышать, но через пару мгновений еë лицо снова разглаживалось, а дыхание — выравнивалось. Вилли сидел на коленях у самой постели, положив голову на простынь, и держал сестру за руку. Когда она открыла глаза, Вилли дремал, но почувствовав, как Лара сжала его ладонь, тут же проснулся и подполз ближе, целуя бледное лицо сестры. Девушка улыбнулась.       — Ты здесь...со мной...       — Тебе ещë нельзя много разговаривать, так что просто отдыхай, — он гладил еë по волосам, убирая прилипшие ко лбу мокрые пряди.       —Я не смогла, Вилли, я...Прости меня, — девушка тихо заплакала. Юноша прижал её пальцы к губам.       — Это из-за меня всё, я не должен был. Ты не виновата, не проси прощения, это я должен просить, на мне всё, на мне, — шептал он, прижимая руку к её прохладной щеке.       — Ты...дал ему имя? Ребëнку...       — Я назвал его Фи́липпом.       Лара кивнула и погладила брата по щеке.       — Славное имя. Он стал бы таким красавцем, наш мальчик. Да...непременно стал бы.       Ночью Вилли похоронил ребёнка на фамильном кладбище, в самом краю, почти у ограды. Свёрток, который он нёс в руках, был таким маленьким, что случайный зритель мог бы подумать, что хоронят пса или кота. Могилу Вилли выкопал сам — рыхлая земля поддавалась легко и яма росла быстро. На младенца он даже не посмотрел, забрасывая могилу чёрной землёй. Мышцы ныли, когда он опустился возле холмика, складывая руки в молитвенном жесте. Бога Вилли не любил да и не верил в него, но мать просила помолиться.       — Ещё увидимся, сын. Обязательно.

***

      — Отец хочет поговорить с тобой.       Вилли отставил ведро с водой, повесил на его край тряпку, которой обтирал уставшую от поездок лошадь и повернулся к матери, промакивая платком вспотевший лоб. Летом они всегда выезжали за город, на природу, где дети сызмальства приучались к физическому труду. Генрих не хотел растить их белоручками, поэтому после отдыха за городом Вилли приезжал подзагоревший и с мозолистыми ладонями.       Отец ждал его в столовой, сидя во главе длинного обеденного стола. Жить ему оставалось чуть меньше месяца, но передавать дела рода Генрих не спешил.       — Мама сказала, ты звал меня, — Вилли зашёл в столовую, прикрыв за собой дверь.       Старший Тайбер оторвался от чтения книги, приветственно кивнув сыну. Неправдой были слухи о том, что тот, кто носит в себе титана, не меняется. За два с лишним месяца Генрих Тайбер будто постарел на тридцать лет: тёмные волосы поседели, как и редкая борода, морщин возле глаз и рта прибавилось, а ходить без клюки мужчина уже не мог.       — Как Лара? — спросил он, когда Вилли присел рядом.       Перед отъездом они думали, что отдых на свежем воздухе благоприятно скажется на здоровье девушки и она сможет быстро восстановиться, но вместо этого она всё бледнела и теряла в весе. Когда Вилли работал на конюшне, то часто замечал, как сестра сидела на террасе, накрыв ноги пледом и смотрела, как он разбрасывает сено, а иногда, когда рядом никого не было, она пела: тихо и протяжно — и он замирал, прислушиваюсь к голосу сестры.       — Ей немного лучше, я думаю. Так, о чём ты хотел поговорить?       — Я не передам тебе Молот войны.       Вилли изумлённо поднял брови.       — То есть как?       — Он достанется твоей сестре.       Вилли вскочил, повалив стул на пол.       — Ты не можешь!       — Сядь. И выслушай, что я тебе скажу. Не тебе решать, что я могу, а что нет.       — Отец!       — Я сказал!.. — Генрих закашлялся. — Сядь.       Вилли поднял стул и сел, сцепив руки на коленях в замок. Нет, не может быть! Лара не должна, она не может!       — На днях приезжал доктор. Он сказал, что...роды, — он скривился, — ослабили её организм и она наверное даже не доживёт до конца этого года. Передача Молота войны твоей сестре — единственный способ спасти ей жизнь.       — Какая же это будет жизнь...       — А ты, — он ткнул в грудь сыну клюкой. — Будешь подле неё, станешь её защитой.       Вилли не понимал, к чему клонил отец.       — Что ты имеешь в виду?       — Всё высшее общество думает, что я сделаю именно тебя наследником титана. По их мнению, ты подходишь для этой роли лучше всего — молодой и подающий надежды Вилли Тайбер — поэтому после моей смерти они продолжат так думать.       — И тогда, — он начал немного понимать, в чём состоит план отца, — никто не подумает на Лару?       Генрих кивнул.       — То есть, ты думаешь, что носителю титана может угрожать какая-то опасность?       Отец хмыкнул и откинулся на спинку стула.       — Оглянись вокруг, сын: мир меняется. Марлия уже не та, что раньше, да и в других странах прогресс идёт семимильными шагами и скоро в титанах просто не будет необходимости. Думаешь, тогда правительство отпустит элдийцев на свободу, примет в свои объятия и скажет «добро пожаловать»? Не смеши меня. Поверь, мой мальчик, придёт день, когда над нами и нашими детьми повиснет опасность, ради спасения от которой некоторым придётся сложить свои головы.       Вилли уставился на свои руки, крепко сжимающие штанины. Костяшки побелели. Ему было чертовски страшно.       — И ты хочешь...       — Ты станешь видным членом нашей семьи, будешь вести себя так, словно всё правительство этой дыры под твоим каблуком и тогда они, кучка разодетых идиотов, ни минуты не будут сомневаться, что Молот войны именно у тебя. И когда придёт тот самый день — тебе придётся защитить свою сестру, чтобы она смогла защитить всех элдийцев. Сын, посмотри на меня.       Юноша поднял голову, встречая строгий взгляд отца.       — Возможно станется так, что тебе придётся умереть.       Вилли кивнул, скорее механически, чем по-настоящему соглашаясь со словами отца. Вот как. Этого стоило ожидать. Но в конце концов — он же был Тайбером.       — Я пойду?       Генрих махнул рукой.       — И последнее.       Вилли остановился, сжав дверную ручку.       — Тебе обязательно нужно будет жениться.       Уже на лестнице он ощутил, как тяжело стало дышать от непрерывного покалывания в груди. Сердце стучало как бешеное, а руки тряслись. Юноша схватился за перила, медленно оседая на одной из ступеней и расстёгивая рубашку, чтобы дать разгорячённой шее доступ к воздуху.       — Вилли?       Внизу лестницы, придерживая сложенный плед и испуганно его разглядывая, стояла Лара.       — Что с тобой?       Она неожиданно быстро взбежала по лестнице, опускаясь на колени рядом с ним и ощупывая лоб. Сестра обхватила его лицо ладонями, прижимая к груди и покачивая, как младенца, а он крепко сжал её платье, сминая его, словно это было единственное, что могло удержать его от падения. Её распущенные волосы щекотали ему нос.       — Дыши, просто дыши, вот так, — она громко втягивала носом воздух, показывая ему, как нужно. — Повторяй за мной, вдох-выдох, вдох-выдох.       Через минуту Вилли почувствовал, как неожиданно накатившая боль отступила: покалывание прошло, а дышать стало легче. Лара гладила его по голове, отводя в сторону волосы и дуя на лоб, а он отпустил её одежду, расслабленно закрывая глаза.       — Всё хорошо, родной, — шептала девушка, целуя лоб брата. — Всё хорошо.

***

      — Он очень похож на тебя.       Вилли отвернулся от окна, мягко улыбнувшись сестре. Лара сидела на диване, в своём чёрном платье похожая на степенную мать семейства, и качала на руках Рико, мерно посапывающего под звук её голоса. Он не мог вспомнить, чтобы кто-либо из его детей плакал на руках Лары. Финэ, Клара, Бруно, Алоис — она вырастила их всех.       — Правда?       Лара улыбнулась.       — Нос морщит прямо как ты в детстве. Как Анна?       Он кивнул.       — В порядке. Устала, конечно, но в целом хорошо.       — Когда ты решил...выйти в гетто?       — Завтра. Завтра всё это закончится.       Женщина осторожно опустила мальчика на диван и подошла к брату, обняв его сзади и прижавшись щекой к чёрной ткани пиджака.       — Знаешь, Магат сказал, что там будет очень много мирных жителей. Даже детей.       Лара развернула брата за плечи и строго посмотрела ему в глаза. На мгновение Вилли показалось, что на него снова смотрит Генрих.       — Это наш долг как людей, которые могут остановить всё это. Твой и мой. Правда должна быть услышана.       Вилли прижался губами ко лбу сестры.       — Ты права. Ты как всегда права.       — Помнишь, что я говорила тебе? — она мельком глянула на спящего Рико и приподнялась на цыпочках, быстро целуя брата в губы.       — Никто не сможет разлучить нас.

***

      Бок ужасно саднил — кажется, обломок сцены сломал ей несколько рёбер. Лара помотала оглушённой головой и заметила лежащего рядом солдата, который прикрыл её, когда всё взорвалось звуком и болью. Даже не так — вон там лежала его нога, а там — рука...Девушку замутило. Она медленно поднялась, держась за раненый бок и оглядываясь. Всё вокруг пылало ужасом. А впереди — там, где ещё несколько мгновений назад сиял в лучах славы её брат — виднелась огромная уродливая фигура с окровавленным ртом. Титан раскрыл пасть и огласил округу рёвом, смешивающимся с криками раненых и убегающих людей.

Неужели это конец?

      Об этом ты рассказывал Вилли, папа? Это ты видел в своих снах? Это тот день, которого ты так боялся?       Титан оглядывался, выискивая кого-то. Лара знала, кого он искал.       — Брат, — она закашлялась от пыли. — учитывая долг нашей семьи перед всеми людьми, ты...поступил невероятно благородно.       Ты смотришь на меня, Вилли? Может быть, мама была права и на той стороне действительно что-то есть? Видишь ли ты меня сейчас? Если так, то гордишься ли мной? Мне надоело стоять в тени, надоело скрываться — пускай они все меня увидят, пусть смотрят, как я раздавлю эту тварь!       Задымлённый воздух прорезала молния и из-под обломков начал вырастать скелет титана.       Скоро я увижу тебя снова, милый брат. Скоро я обниму тебя и нашего мальчика. Он ведь, наверное, уже совсем большой. Ты меня только дождись, Вилли. Ты же знаешь — никто не сможет разлучить нас.