Алые крылья

Вечер мягкими душными сумерками надвигался на Швайдниц, разрисовывая небо легкими мазками апельсинового заката. Дневная закатывающаяся звезда, чей яркий след журчал в буйной изумрудной листве, нежными лучами красил стены родового гнезда фон Рихтгофен в розоватые оттенки. Затихал счастливый детский смех; два мальчонки пробежали за оградой поместья, но на мгновение остановившись. Вгляделись в темные окна, в попытке увидеть там жильца, чьё имя гремело на всю страну. Вот уже несколько часов он не выходил из своей комнаты… Мари, заметив, что громкие перешептывания из открытого окошка перестали долетать в погружающуюся во мрак залу, значит юные зеваки уже ушли. Вздохнув, девушка в задумчивости оглядела стоящий на пюпитре сборник с нотами, рассеяно пробежалась пальцами по клавишам. Белая, белая, белая, чёрная. Как дни на фронте, окрашенные серой пылью будничности, светлотой одержанных побед и гарью падших небесных воинов. — Что стало с ним? — спросила Мари, указывая на счастливо улыбающегося подтянутого молодца на фотокарточке. — Сбит. — она указала на следующего. Манфред молчал, лишь поднял свои большие, полные смирения и печали глаза на тайную спутницу и только после хрипло произнёс, — Не спрашивай, они все мертвы… Все, за исключением Рихтгофена. Нельзя было не заметить, как он волновался, как бледно было его улыбающееся лицо, когда он приезжал на побывку. Манфред не любил раскидываться словами, отдавая предпочтение скромно промолчать в ответ на очередную шутку своего брата. Но вот он вдруг заговорил, что закроет свой счёт после того, как достигнет сотой победы, и уйдёт в отставку. Он, несомненно, был талантливым, но суровым учителем, превосходным ведущим, прикрывающим с высоты свою эскадрилью, добрым товарищем в беде, но даже такому непревзойденному требовался отдых и отречение от горьких дум о войне. Однако мысли были сильны и никак не хотели отступать, сдаваясь перед теплом долгожданных встреч. Манфред не мог без неба — в его словах всегда звучало скорое ожидание и нетерпение вновь оказаться высоко в холодной голубой бездне. Рихтгофен, приученный отцом с раннего детства, он снова хотел на охоту. Лишь одна она могла отвлечь его, уговорить, приласкать, говоря, что горячка вскоре пройдёт, стоит только перетерпеть. Она действительно отступала, ненадолго, но всё же, напоминая о себе лишь чувством неудовлетворённости, жгучим угольком ноющим глубоко в сердце. Теми ночами он долго гулял с ней по саду, порой до рассвета, крепко, но нежно сжимая её руку. И Мари могла поклясться; девушка видела, как в его светлых, кажущихся в темноте прозрачных глазах, мелькают те самые искры. В нём таилась Сила, ждущая своего часа, сдерживаемая оковами военной дисциплины, строгого аристократического воспитания и природной скромности, на которую были так падки молодые поклонницы, с милыми улыбками вручающие ему свежесрезанные букеты цветов. Были и многочисленные письма с признаниями, предложениями с женитьбой, даже с просьбами провести несколько ночей в объятиях страсти, но все они остались без ответа. Его сердце было занято и он больше не хотел попадаться прелестницам на глаза. Вынужденный отпуск наконец начал благоприятно действовать на уставшего лётчика и он ощутимо расслабился. Вот только Мари стала замечать в герое риттмайстере что-то странное. Бывало, обнимая его, и задерживаясь подольше в нежном кольце мужских рук, она в ласке осторожно водила ладонями по его лопаткам. Там под рубашкой таилось какое-то напряжение, горячее и будто бы ноющее. Тогда она, вспорхнув пальцами к высокому лбу, обеспокоено спрашивала, не болен ли он. Ответ был всегда отрицателен. Как считал сам Манфред, болеть и предаваться всякого рода удовольствиям — было для него непростительной роскошью. Чувство долга, перед страной, перед Кайзером, чумазыми солдатами в окопах, засевшее глубоко внутри, терзало его молодое сердце.

***

Часы тихо прорезали тишину своими звенящими ударами; одиннадцатый час. Совсем стемнело. Хоть глаз выколи… Когда же? Но вот, кажется, наверху девушка различила стук, будто что-то упало и покатилось по полу, затем что-то разбилось, послышалось невнятное ругательство. Она знала, лётчик не любил, когда нарушают его покой, но слишком уж она изволновалась; шесть часов без него казались ей сущей пыткой. Поднявшись со скамьи и в сомнении глянув на чернильную гладь отполированной крышки рояля, она бросила взгляд на лестницу. Смешанное чувство овладело Мари, когда минуя чуть скрипящие ступени, она наконец оказалась наверху, где располагались спальни. Звук открывающегося окна заставил её, подобрав юбки, резвее подскочить к темной двери и прислушаться к звукам в комнате. — Манфред? — тишина. Никакого ответа, даже единого шороха не было слышно. — Вы слышите меня? У Вас всё в порядке? Взгляд карих глаз невольно скользнул на пол, заприметив струю холодного неверного света, которую нарушала шуршащая беспокойная листва и ещё одна тень. Он там. — Барон. — уже тверже произнесла девушка и, наконец, взявшись за ручку, открыла дверь, но замерла в оцепенении и даже пугливо отшатнулась, увидев вместо Рихтгофена некого странного… Она не смела подобрать слов. Лётчик стоял к ней спиной, напряженный и неколебимый, натянутый как струна скрипки, на пике трели. В мундире, галифе и в сапогах — истинно, как на службе. А за спиной его, из лопаток брал своё начало лёгкий, нежный пух, перерастающий в жёсткие и мощные конечности — крылья. Большие, они и впрямь придавали его фигуре угрожающий вид. — Милая, — устало послышалось ласковое прозвище на немецком, — я скоро бы вернулся к Вам, но, видимо, уже опоздал. С этими словами, Рихтгофен развернулся к ней. Тут-то она увидела, что левая грудь у него усеяна наградами, вручёнными ему представителями многих государств; сумрачно блеснула на погонах буква «А» и звучно ударился о грудь мальтийский голубой крест, когда Манфред несколько наклонился, словно бы молчаливо приветствовал подругу в такой поздний час. — Что с Вами? — преодолев первую волну обжигающего внутренности шока, Мари сделала шажок вперёд, ещё один. Барон не шевельнулся, так и продолжал стоять неподвижно, и лишь его глаза исподлобья наблюдали за ней. — Не стоило Вам являться сюда. — опять сказал Манфред, на этот раз и он сделал шаг вперёд, тряхнув крыльями, словно бы предупреждая. Девушка остановилась, в испуге приложив одну ладонь к груди. — Не стоит нарушать чужие тайны, а, впрочем, Вы сами вскоре всё узнаете… Голос его звучал холодно и надменно, но надменность эта обжигала, объявляя о своём превосходстве горячим жаром, что распространился на девичьих щеках краснеющими пятнышками. Крылатый, он являл собой образец Силы и Мужества, от скромности не осталось и следа. Воистину крылатый кайзеровский сокол… Ветерок прошил занавески легким дуновением, скользнул по темнеющему пуху алых, кроваво-красных крыльев, как цвет его самолёта, на котором он однажды приземлился близ Крефельда и за который враги в небе прозвали его «Красным Дьяволом». И снова тишина, прерываемая лишь громким стрекотом кузнечиков в окропленной росой траве. Никаких фраз, объяснений, он всё расскажет позже, а пока… Пока Мари подошла к Рихтгофену, завороженно заглядываясь на красивое, горящее яркостью в скрывающей темноте оперение. Её пальцы нежно скользнули по маховым перьям, указательный палец проследил путь красноватого стержня. Пальцы риттмайстера неожиданно дрогнули, но во мраке комнаты девушка не могла увидеть этого. Тогда она шагнула мужчине за спину, положив ладонь ребром меж угловатых лопаток. Белыми птицами ладони вспорхнули и огладили мягкие плечи крыльев, слегка от восторга тронув пальцами их внутреннюю теплеющую сторону. В следующее мгновение она замерла, так как Рихтгофен издал что-то наподобие сдавленного выдоха. Она никогда не слышала подобного от Манфреда; больно ли ему или хорошо, но хотелось услышать услаждающий слух голос ещё раз; она все же спросила: — Вам неприятно? — заглянула через плечо, найдя лётчика переменившимся; неловким. — Нет-нет, всё в порядке, — баритон снова обрёл былую твердость и со смятением Барон проронил, — просто… Подобная ситуация мне непривычна. Качнув в согласии головой, Мари вновь принялась осматривать новоявленное чудо. Девушка продолжала аккуратно дотрагиваться, проводить кончиками пальцев по самой кромке крыльев, но уже смелее обхватывала с каждым разом мощные конечности. Тепло, веющее от них, влекло юный ум и, не сдержавшись, она разок зарылась пальцами в тот самый пушок у самой спины, чувствуя под подушечками пальцев горячее, влажное тепло. Барон задержал дыхание, испустив очередной тихий и сдержанный звук. Низкий стон, переходящий в едва слышное рычание. Стиснув зубы, втянул спертый ночной воздух и промолвил: — Вы ведь знаете, куда я собрался. — сзади девушка доверчиво прижалась к его спине, приобняв руками мужскую талию, положив руки на бляжку ремня. Смешок слетел с губ. — Догадливая… Поэтому ты пришла сюда, чтобы помешать мне? — Не уходи. — утомлённо пробормотала Мари, утыкаясь носом в шею мужчины. Так не хотелось отпускать его, побыть вдвоём, поворковать, как скажут об этом охотницы за мужским вниманием. — А не боишься ли ты оказаться моим сегодняшним трофеем? Неужели такая мысль не приходила в твою буйную головку? — тон Барона сменился, заискивающим шёпотом он пронёсся по подоконнику, устремившись прямиком в грудь девушки, обволакивая своим бархатистым звучанием. Рихтгофен развернулся и в тот же момент крепко поймал чужие запястья в плен, заставив девушку издать неожиданный писк. Стыдно признавая это, ему приятна была покорность, которая была свойственна барышням её возраста. Баритональный смех слетел с приоткрытых мужских губ. Творилось что-то неладное, но чувство это приятно распространялась по всему телу, пробуждая в груди утихомирившийся инстинкт. Инстинкт охотника… Она была его подругой, но именно сейчас. Сейчас хотелось нарушить собственно данную себе клятву и отдаться в руки Судьбе, преступить порог дозволенности, хотя бы на один единственный шаг. — Неужели не задумывалась? — хватка обрела мягкость, теперь он ласково в извинение поглаживал краснеющий след на молочной коже. — Нет, — колеблясь, ответила Мари, опуская взор под ноги и замечая лежащую неподалёку трость, которую, как она она знала, подарил Манфреду его брат. Так вот, что упало. — герр Рихтгофен. — Приберегите официоз для другого раза. — нахмуриваясь, ответил риттмайстер, чуть приблизившись. — Мы так давно знакомы, а Вы дрожите всё так же, как та стенографистка, которую я ради случая нарек своей невестой. Скажите, Вы боитесь?.. Это был завуалированный вопрос к продолжению внезапно начинавшегося безумия, что страшным пожаром разгоралось в печальных очах. — Нет… Немного. — сознавшись, проронила спутница, поджимая губы и, найдя в себе силы, взглянула в глаза напротив. Прежде всегда светлые, они потемнели, сделались похожими на майское небо перед грозой. В них искрой тлело желание обладать вперемежку с тихой нежностью и осторожностью. Она боялась сорваться, но вспыхнувшая любовь вторила об обратном. Прикрыв глаза, она уткнулась лбом в чужую, закрытую стоячим воротником шею, но затем и вовсе положила темноволосую голову барону на грудь. Смущенный смешок сорвался с её губ. — Я слышу Ваше сердце. Оно… бьется. — девушка прислушалась, зажмуривая глаза, когда мужчина сказал: — А я слышу, как стучит Ваше. И, кажется, оно вот-вот выпрыгнет из груди… — эта фраза заставила Мари резко оторваться от сильного тела и взглянуть на чуть возвышающийся в темени силуэт риттмайстера. — Verängstigte Vogel…* Хваткие пальцы дразняще пробежались по шелковым складкам талии, отчего девушка вдруг вся вытянулась, едва затрепетав. Манфред никогда не проявлял себя с такой стороны с молодыми особами. Но эта сторона определённо привлекала её внимание. Пока она лишь просто наслаждалась слегка неопытной, но волнующей лаской мужских ладоней, что уже обвили её нежный мягкий стан, привлекая ближе к себе. Алые крылья за спиной барона оберегающе закрыли их от посторонних глаз в своеобразный кокон, где пара наконец смогла бы дать волю чувствам, что до этого держались в холодных тисках предрассудков и воспитания. — Манфред… — смущённо пробормотала Мари, разглядывая в полутьме крыльев лицо лётчика. — Вы хотите… — Нет, — решительно отрезал он, склоняя голову чуть набок; совсем по-птичьи. — лучше молчите… Правила сегодня диктую я. Он Ас из Асов, командир на войне и здесь, в темной спальне, привыкший отдавать приказы и поручения, любящий беспрекословное выполнение обязанностей, но с ней он откинет такую ненужную сейчас военную муштру, обнимет душным теплом больших кроваво-красных крыльев, обласкает… То было правдой — Рихтгофен на глазах превращался в того самого «Красного Барона». Ладони его, покоящиеся на талии, медленно поднялись к девичьим лопаткам, оглаживая их пальцами, отчего подруга дрогнула, но не поспешила отстраниться, кажется наоборот, она стала ещё ближе, вытянув длинную шею. — Ich gebe dir die Flügel, die du mir einst gegeben hast.** — тёплые, мягкие губы невесомо прижались к пылающей коже её щеки, послышался трепетный звук — он оставил робкий поцелуй. Спутница замерла, боясь издать судорожный выдох, показавшийся бы громким для стоящей кругом тишины. Манфред же крепче прижал её к своей груди. Сердце его, словно птица, билось в силке под её ладонями. Сладкая нега прошила его закаленное войной тело от волос до кончиков пальцев, заставив риттмайстера издать тихий стон. Он слишком взволнован, взволнована и Мари, что от головокружащих ощущений уже ластилась к его шее. В его глазах затеплился огонёк надежды, смешанный с нежностью доброты и искренности. — Не бойся… Они так и стояли, обнявшись, поглаживая друг друга по спине и плечам, покуда Мари сама, неловко отстранившись, не прижалась своими губами к щеке мужчины. Первый — быстрый и конфузливый. Посмотрела на Рихтгофена, но тот оставался неподвижен, тогда спутница снова приблизилась к нему и неторопливо поцеловала чуть ниже щеки, смакуя непродолжительность момента. Легонько чмокнув горячеватую кожу, она осторожно потерлась о место поцелуя. — А Вы можете поцеловать меня ещё раз? — дрожащим голосом пролепетала девушка и залилась краской. И время словно бы остановилось, лётчик будто раздумывал, что станется дальше. Вот медленно его ладони заключили девичье лицо в колыбель. — Это чтобы Вам крепче спалось, милая… Манфред склонился к её лицу, нависнув, словно хищная птица над жертвой. Прозрачные внимательные глаза зорко вглядывались в чужие аккуратные фарфоровые черты; вот его взор прошёлся по лбу, нежно мазнул по щекам, шутливо коснулся кончика носа и наконец губы… Губы, сухие и горячие накрыли девичьи уста в покровительственном поцелуе. Девственно-чистый, но греховно пламенный, он заставил Мари содрогнуться и с приглушённым стоном потянуться к Рихтгофену навстречу. Он — как капля влаги в пустыне, как глоток головокружащего воздуха на высоте в три тысячи метров. Их первый поцелуй был самым нежным и ласковым, таким волшебным, что казалось, такое бывает только лишь в беззаботных грёзах. Издав тихий стон, он снова прильнул к её приоткрытому рту; язык нечаянно задел нижнюю губу… Крылья сильнее сомкнулись вокруг них, она целиком растворилась в нем… Прижавшись к сильному телу и схватив барона за воротник, Мари хотела продолжить начавшуюся так внезапно пытку, но мягкие мужские губы вдруг отстранились, оставив на нежной коже привкус чего-то сладкого и одновременно горчащего, что плескался у лётчика на языке. И, улыбнувшись при виде тяжело дышащей девушки, он разомкнул крылатый кокон и оправил китель. Волшебство рассеивалось. В темноте умоляющим тоном пронеслось: — Манфред, останьтесь… Их глаза столкнулись; глубокий каштан и бездонное серо-голубое небо. Безумие медленно накрывало риттмайстера с головой, надо было спешить. Он лишь наставляющие ответил: — Поспите, Мари. Сон — самое лучшее лекарство от наших необузданных фантазий. — с этими словами он легко взобрался на подоконник и, развернувшись на мгновение, пожелал, — Доброй ночи, Taube***… После этого его большие глаза устремились в высокий мрак летнего неба и, оттолкнувшись от подоконника, Рихтгофен раскрыл большие алые крылья, взмывая ввысь. Ветерок несильным потоком растрепал каштановую копну, заставив Мари прикрыть на секунду глаза. Он улетел на ночную охоту. Судорожно выдохнув, и отойдя к постели, девушка почувствовала, как от этого поцелуя низ живота её свело сладкой истомой, ожиданием к чему-то запретному. Подразнил и улетел, не ведая, какую силу возымел над юной спутницей… Утром он как ни в чем ни бывало встретит её в столовой и, чуть улыбнувшись краешком упрямых губ, склонит голову в приветствии: — Доброе утро, mein Täubchen.***