Короткая стрижка

У Франциски короткие волосы, — особенно на затылке; там они так коротко обстрижены и такие грубые на ощупь, что легко поверить в то, что она и вовсе их сбрила. Чуть выше, конечно, длиннее, но это все равно абсолютно-совершенно-ну-никак-не то, чего хотелось бы. С её короткой стрижкой и грубоватыми чертами лица она похожа на мужика, — и не спасает её даже яркий, вульгарно-вызывающий макияж, не спасают даже невыносимо ярко пахнущие духи, не спасает даже изящно очерченная талия и не спасают пять сантиметров каблуков на тёмных сапогах. Оно и понятно — женщине (особенно такой, как она) очень тяжело добиться чего-то в кругу учёных лиц. Наука — не для женщин. Наука — для великовозрастных, непременно бородатых и непременно с проседью мужей. В таком кругу абсолютно нечего делать неразумным и даже относительно юным, "излишне сентиментальным" особам; в таком кругу абсолютно нечего делать кому-то, вроде Франциски. И именно поэтому она отрезает несколько сантиметров своих волос. И именно поэтому она отрезает несколько букв из своего имени. Франц. Звучит резко, коротко и немного звеняще — словно схлестывающиеся вместе лезвия ножниц, обрезающие светлые пряди. И все же длину её волос очень сложно полюбить. Её очень сложно оценить по достоинству, очень сложно взглянуть на них и преисполниться искренним, эстетически-чистым восхищением. Главным образом из-за того, что за них не особо удобно хвататься рукой, когда Диего её трахает. С огромным трудом, но все же можно — ухватиться за мелкие, короткие пряди. Оттащить в сторону или на себя, провоцируя этим тяжёлый, звенящий её тонким голосочком выдох; пройтись когтистыми пальцами по затылку и вверх, сжимая в грубой хватке то, во что получится вцепиться ближе к темени. Это не то. Это не то. Это не то. Не удастся оттаскать её за волосы хорошо, сладко и с оттяжкой; не удастся в процессе мотнуть кистью, хватая крепче, наматывая чужую гриву на кулак. Это почти раздражает. Она скулит под ним, — высоко и несдержанно, сбиваясь в дыхании, и Диего отчётливо чувствует ящериным чутьем её приторный, терпковатый запах; он почти слышит её взбешенное, нездорово учащенное сердцебиение. Она такая мокрая, такая узкая, такая сладкая, — когда он впервые взял её (а это было, видит бог, не так уж и давно) она все еще была девственницей. Неловкой, неуклюжей, нервно запыхающейся от одного только лишнего прикосновения, пуганно шугающейся после того, как он однажды уткнулся горячим, шероховатым от кожной болезни носом в её мягкую, влажную шею. Технически это не было изнасилованием. Она хотела его. Хотела явственно и очевидно. Хотела дико, до дрожи в руках и нервных, гортанных полувсхлипов. Хотела, и он, поведя рукой по голой её спине, мог отчётливо почуять то, как сильно шпарят Франциску его объятия, как шпарит то, как он принюхивается к её волосам и как сжимает в когтях округлые (без одежды, — очевидно) плечи. Он чувствовал очевидный запах её тела, очевидный его жар и если бы сразу опустил руку ниже, — непременно скользнул бы пальцами по уже явственно влажному её белью. А она не могла даже поцеловать его: Боялась. Не была уверена. Не знала, что так действительно можно. Не знала, позволит ли он ей. Не знала, что делать, чтобы показать свое яркое, пылкое желание. Не знала, хочет ли она его показывать. Неважно. Когда Диего берет Франциску, — теперь уже без лишних заигрываний с её стороны, охотно пользуясь принципом по типу "мне не нужно повторять дважды", — он берет её жестко, грубо и тяжело. Он царапает её плечи, обдирает время от времени проступающие от нездорово ярких эмоций перья и чешуйки. Он хватает за шею и сжимает её в кривых и длинных когтях крепко и больно. Франциска откровенно и безо всякого стеснения воет под ним — по-человечески ярко, по-животному дико; всякий раз — до одури искренне. Каждый поцелуй его — цепкий, кусачий; он вгрызается в мягкую, нежную кожу, он влажно и тяжело засасывает её. Так, чтобы остались пятна, — тёмные, жгучие, яркие. Чтобы гематомы на её коже проступали ярко и глубоко, чтобы расцветали на коже её любимыми розами и чтобы она тряслась и хныкала каждый раз, когда Диего оставляет новый засос — и пускай это будет своеобразный ответ на то, как так же ярко и беспардонно она пятнает его своей кровянистой помадой. Франциска закидывает на него ноги, она крепко сжимает бедра; она и без того миниатюрная, и без того из-за небольшого своего опыта каждый раз ощущается почти-почти невинной, но когда она делает так, когда зажимает его ещё крепче и ещё горячее — боже- Тут уже и со своей стороны становится сложно сдержать гортанный и низкий, — такой же звериный, как и её рвение, — рык, близко-близко граничащий с захлебывающимся на выдохе скулежом. Ах да. В отличие от Брандо, эта паршивая сука хватать его за патлы может со всем возможным для этого дела удобством. Тянуть, цепляться, наматывать на кулак — о да, она может позволить себе абсолютно все это. Франциска Фердинанд охотно пользуется почти всеми возможностями, которые ей подкидывает жизнь. И пускай она редко когда выбирает путь наибольшего сопротивления, вместо этого предпочитая полностью растаять в его руках, задыхаясь и выскальзывая, течно и податливо урча, красиво и по-сучьи выгибаясь, иногда она все же сжимает — сжимает крепко, до белеющих костяшек, до тянущей боли в суставах, — его немного путаные (грубые, словно солома) волосы. Она дерет их до боли в скальпе, она тянет с удивительной для женщины силой и от всей своей чернющей души; и время от времени, когда наконец отпускает, в её ладони остаются редкие, поблескивающие на свету волосинки. Ох. Он, вообще-то, не возражает. Можно сказать, что это только сильнее распаляет его — диковатого, от липкой и вязкой похоти одуревшего; она не просит сбавить темп, не просит быть нежнее и мягче, и Диего вдалбливается в неё быстрее, тяжелее, — до скрипа кровати, до момента, когда она вот-вот и расплачется. Франциска Фердинанд — больная, бешеная сука полностью себе на уме. Про таких как она говорят: "вздорная, дурная баба". Диего не чувствует к ней ничего, абсолютно ничего такого, что было бы даже отдалённо похоже на какое-то подобие нежности. На какое-то подобие любви — тем более. Честно говоря, его просто тошнит от неё. Честно говоря, он мечтает о лихо подвернувшемся случае, который позволит ему убить её, — абсолютно безболезненно и безнаказанно для себя. И он кристаллически-чисто уверен: она думает абсолютно так же, но уже в его отношении. Каждый раз он клянётся себе, что перегрызет ей глотку. Каждый раз она надменно, и — до гневно-красного морока перед его глазами — самонадеянно уверена в том, что этого не произойдёт. "Для кого-то, кому я так противна, ты слишком часто меня трахаешь," — она говорит это спокойно и почти безэмоционально, но слишком уж чётко и чисто слышится в её голосе издевка. "Мне интересно взглянуть на твою рожу, если ты вдруг от меня понесешь," — он хмыкает тяжело и низко, прежде чем обнять её за голое, прохладное плечо, прежде чем вновь поцеловать её, прежде чем вновь опрокинуть на влажные, скомканные простыни.