Голосовое сообщение

Ночь. Крыша. Заебавшийся от всего Янковский. Начало осени. Уже холодно. Это тебе не июль. "Блять", — мыслит Ваня, закуривая, — "Сколько можно? Жизнь, сколько можно мне такие хуёвые фичи подкидывать. Как мне теперь на его глазах появится? Что он скажет? Какого чёрта он вообще из моей головы не выходит." — Матерь моя полночь! — вскричал Иван в исступлении вскидывая голову к небу, — Дай мне ответа на все чёртовы мои вопросы! Но небо молчало. Лишь узкий лисий месяц разрезал небо своим пронзительным светом. Ваня докуривает и скидывает бычок с края крыши, примерившись попасть именно в помойку около подъезда. "А может и самому вниз упасть? И мыслей этих навязчивых не станет. И проблем в этой жизни, " — посещает безумная мысль юношу, но тот отшатывается назад и не расчитав по энерции падает на задницу, тихо завыв от резкой боли. Ещё минут пять сидит и мыслит нецелесообразно. Достаёт телефон и словно в трансе начинает записывать Жизневскому голосовое: — Тиш...привет... надеюсь я тебя не разбужу... — тупит пару секунд и вновь продолжает, — Хуёво как то получается... я идиот уже с весны кажется всякую дрянь думаю... сил уже нет, как рассказать хочу... о тебе всё думаю, сон спокойный потерял... знаешь, как в этих идиотских низкосортных сериалах, где девушка от того что её главный герой касается вся в лужу превращается? Вот и я... так же. Только от твоих касаний, Тихон... знаю, звучит вообще нескладно. Дурень я, которому холодно в этой Москве проклятой без тебя. Может ты меня и не увидишь больше... ну и... ну и хуй с ним, — отправляет. Чувствуя себя совсем опустошённым, Ваня спускается с крыши в квартиру, по пути забывая все подробности того что происходило на ней. Падает на постель, полуживой и забывается совсем неспокойным сном. Рано утром в дверь начали трезвонить. Да с такой силой что Иван аж удивился: на кой он кому-то в половину седьмого утра сдался? — Да кому там не спится, вашу ж мать... — ворчит сонный Янковский, доползая до двери и кое-как её открывая. — Ваня, ты меня до инфаркта доведёшь, — с порога заявляет непонятно как оказавшийся в Москве Тихон. Шатен не понимает ровным счётом ничего. Голова болит как от похмелья и отказывается соображать. — Ванько, ты напился что-ли вчера? Или просто не помнишь ни черта? — Мм...?? — хмурит брови растрёпанный Янковский. И вдруг всё вспоминает. Всё то голосовое. От первого до последнего слова. — Блять. Тихон я... — застревает на половине предложения, замолчав и опустив голову. — Вань, подними глаза, — звучит ласково, так ласково что Ваня даже слушается невольно. Смотрит в голубые и словно исполосованные трещинами глаза Жизневского и думает о том что они похожи на треснувший лёд. — Ну какие мы грустные. Ну что это такое? — кудрявый кладёт руки на плечи Ванечке, — Вот ты мне ночью всё что наговорил, ты мне скажи - правда или бред собачий? — Тихон, я...ам... — он теряется в словах. — Ну, скажи, любишь или нет? — переставляет вопрос по-иному Жизневский. Иван думает пару секунд, которые казались ему часами. — Да... очень... очень люблю... — на глазах какого-то чёрта выступают слёзы. — И я, Ванько, тоже люблю, — обнимает так тепло, что сразу и плакать не стыдно, и дышать легче, словно гора свалилась с души. Они ещё долго стоят и просто обнимаются, жмутся друг к другу. Одному теперь точно не замёрзнуть и не сброситься с крыши, а второму не бояться за жизнь первого и думать о правдивости слов. — Теперь всё будет хорошо, — тёплым шёпотом слышно от улыбающегося Тихона. И Ване верится - это правда.