alle

«лучше не надо а хотя похуй давай подойди» Это крик закрытого рта, как банка сливового варенья с косточками, дырка на свитере, букет вялых ромашек — некрасивые злые глаза провоцируют любови с первого взгляда. И не хочется подходить, трогать за пальцы — хочется простого банального привычного человеческого м я с а. На завтрак, сервированного пенным кружевом на чёрной парадной скатерти. Разломы гранатовых бомб, бурые пятна — хочется тёплой душной сладкой к р о в и. В челюсть, по переносице, проломить стернум отпечатком подошвы на чахоточной белой нежности. Чтоб во взгляде спесивого больше ни капли. По каплям только яд, остальное по рюмкам. Вадика вытягивает по коктейльной трубочке аорты до дна, остаётся только деловое, только скипидарная злоба через край, а в голове воет шëпотом свой же голос, и ни слов, ни мотива, но — человек внутри м е ч е т с я, человеку внутри т о ш н о, из-под завалов (груди) спасательная бригада (нож) извлечëт распластанное тело (ум, честь, совесть эпохи). Во всём виновата любовь. Die Liebe по-немецки. На запах что-то среднее между керосином и хлорофосом. Её, суку, Вадик пытается разгрызть, как таблетку фурацилина; бесполезно. Не крошится. Зубы ломает пощëчиной. Это насилие, насилие это нехорошо и единственный интернациональный язык, но что ещё хуже и понятнее насилия, так это у б и й с т в о. Убивать плохо, хуëво, ебано. Убийству предшествует то ли ЧМТ вследствие детской экспрессивности, то ли ЧМТ как факт — по факту у ненаглядного-дорогого на затылке кокетливый шовчик, прощупываемый под змеящимися косами. Детерминантой предначертано, клинописью по изувеченным красотой ногам: так закалялась булатная сталь, так держат покойники. Иглами из-под ресниц, нервными заусенцами. «уëбывай-в смысле конечно нет-уйди-шучу конечно я тебе глотку перегрызу-блять» Выжидать на дистанции. Симбиоз волков и ворон, санитары локации вычленяют гнилые звенья цепочки. Гниль на металле приобретает статусное имя коррозии. Вадик на своём сердце коррозию даже про себя зовëт нежно, давясь билирубиновой желчью, никогда не по имени: змеюка, золотко, царевна, цветочек (зла). Выродился в сухой терновник, пускает корни сквозь асфальт; он ранний и крепкий, ему похуй на законы природы, он капризнее роз и конфиденциальнее геолокации штаба ФСБ. На кооперативной квартире отмокает в ванне и Вадик подсаживается на бортик, чертит ладонью от рëбер до коленки. Цветочек говорит: «я не хочу». И обвивает ручками за шею. Это угроза, робкое предложение перелома палача, интимный эксперимент с поперечным разрывом продольной связки. Вадик склоняется ближе, к плотно сжатым губам, слизывает сахар с цианидом — доминантным в генотипе мамки-папки вышел леталь с тягой к деструктивному. А у деструктивного ломаная пластика и подавленная импульсивность, хищные черты внешнего. Невзначай напорешься на скулы и — вскроешь. Горло или льды антарктики; так вскрывается свежая рана, когда требовательный лакированный ноготь сдирает коросту. Так кусают в нижнюю губу. Хорошо и больно, импульсивная дрожь: у любви столько символов, что иголки под ногтями тоже за неё сойдут, в принципе, любое телодвижение, любое слово — любовь. Бихевиористика. Там, где пишется «агрессия», в уме всегда держится «любовь», это не блажь и не агонический бред, это анатомия человеческой деструктивности; человек человеку враг, друг, любовник. Человек человеку — всё. От и до, от конечного до начального и в обратку, васильком на холме братской могилки идентичности: важен кто-то другой, первоплановый для тебя, уже не ты. Выцветшая картинка с морем под часами на кухне хруща. Блики в зеркале. Что-то, что дальше вытянутой руки, — поэтому так важно вытянуться в рваную струну, пощупать, куснуть, убедиться: живое. Земное, материальное. Красивые пальцы неосознанно запускает в волосы, кусает костяшки в глубокой задумчивости. Хитрое, лживое. Смотрит с прищуром, полощет по щеке тусклым стеклом, — что это вообще такое? ах, точно, в з г л я д, — сука, смотри в ответ, не отводя глаз, иначе задушит холодным змеиным тельцем. Этот тоже liebe. К червоточинам, к некорректному, ну а хули ещё-то любить, если в голове мысли растушёвками и панической линией, иллюстрации Роберта Вивера чуть чище и понятнее, на них хотя бы нет слоя липкого, красного, тягучего — да, это про кровь, кровь на стенке, на рукаве, брызгами по лицу, склеивает ресницы, мешает посмотреть объективно. Объект — искусство цвета Иттена, ахромат чёрного с шёлкографическим золотом Уорхолла, обнажённая Виржини Готро. Сзади хочется подойти и со спины обнять, стиснуть, подбородок во впадинку плеча пристроить. Холодная нежная рыбина, молчаливое непринятие и скользкость, из рук вырвется, если в сетку не завернуть, а в сетке дышать нечем, судорожный спазм вынуждает на разжатые зубы: в д о х. Пока губы на шее, пока Вадик ставит раз-два: помарки. Следы потных рук на стакане. Вельветовый рубец, помада на воротнике. Кожа светлее больничной лампы. От резкости гематомы — гнилыми яблоками на чистой клеёнке, досадная случайность, Вадик правда не хотел, так вышло однажды и до сих пор, с первого бладханта по мановению властной руки. «убей убей убей всех желательно каждого прямо по списку это вынужденная мера это жизненная необходимость» Не неожиданно. С порога в лицо, с первого дня, позолота до локтей, блёстки налипают на вязкое, которое ещё ну такое, с железным запахом. (Какое именно, все уже поняли.) КПД близок к сотке, мотивация в форме аскезы: бесполезным не дозволено притрагиваться, целовать могут исключительно победители. Пальцами у висков, пластиковым пакетом на голове — душит, но это по обоюдному, так приятнее и так надо, снова любовь, если что, — розы в мусорке, битый сервиз: ничего хорошего. Акварельные разводы вместо чёткого понимания; что это блять такое вообще, как до такого докатились, ладно я, но вот ты-то? Ты. Вадик никогда не на ты. Исключительно «вы», ёмкое саркастичное уважение к младшим и пиздецки гордым. За условные принципы, за безусловное превосходство, за понимаемую жизнь — совершенно интуитивно, на уровне инструкции по эксплуатации карманного ингалятора. Вы — потому что вы-ше, как потолок сталинки, с фреской красного-чёрного-охристого — золото патинируется в охру, так ведь красивше даже, под ретро или поп-арт. И красота в глазах смотрящего. Вадик видит её, порочную и вычурную, вызывающим хриплым криком прикрывающую внутренний дефект; Вадик видит и дефект. Руки проходят сквозь голограмму, щупают по скелету: трещины, ссадины. Вадик прикрывает их ладонями, топит в колючем блестящем флёре. Как будто ничего не разглядел. Это секрет, это содержимое сейфа с тремя кодовыми, которые Вадик не знает, как вскрыть, — значит, не понял, и нехуй трепаться. Трупы надо закапывать, молча и без лишнего энтузиазма в вопросе идентификации. Поэтому Вадик тупо губами в угол челюсти тычется: похуй, бесславно хороним неродившиеся попытки сделать немного лучше. (О которых никто не просил.) Похуй. Дважды, трижды, в квадрате. Похуй, пляшем; по ту сторону удовольствия всё равно смерть, в случае Вадика она ещё и по эту. (Она и есть любовь.)