Бинты

— Есть бинты? Дверь в комнату и без усилий Максима готова развалиться, но его это мало волнует. Трясущимися чёрт знает от чего руками он тянется к ручке выдвижного ящика, а зачем ему бинты — заметно сразу. — Ты стену хуярил? На самом деле, Горох мог и не спрашивать. — Мне нужны бинты. Командует Максим из рук вон плохо: выделяет с различимой агрессией каждое слово, пытаясь добиться повиновения, а получается так, как получается — голос слабый, эффект от «приказания» ещё слабее. Ему как будто воздуха не хватает в только что проветренной комнате. Видно, слишком уж привык к нескончаемому запаху дешёвых сигарет по акции и отложенного «на чёрный день» пива. Откладывает и откладывает, так упрямо, будто и взаправду верит, что у него настанет когда-нибудь день другого цвета. А потом выпивает свой скромный одноразовый запас через часов двенадцать, не больше. И по пьяни наведывается к Гороху, у которого, между прочим, хоть какие-то планы на жизнь построены. Регулярно Максим заплетающимся языком посылает его куда угодно, но не нахуй, потому что даже спьяну понимает, насколько это примитивно. Вместо этого не без усилий шлёт его в кукольный театр без кукол, в кафе без вкусной еды и обязательно пожелает пару натоптышей по пути заработать. Кажется, правда, что сегодня таких ярких предложений не прозвучит и некому будет смотреть в глаза, как умалишённому. А жаль. — Зачем тебе? Серёжа видит, но слепого придурка из себя строит, лишь бы из Макса что-нибудь выдавить. — Не твоё дело. «Вот как», — разочарованным вздохом проносится мысль. Значит, выбивающиеся из рамок приличий выходки нетрезвого Макса — дело Гороха, а ко всему остальному доступ закрыт. И никакой прогресс и никакие достижения этот дополнительный квест не открывают. — Тогда нет тебе бинтов. Максим резко толкает бедром выдвижной ящик и поворачивается к Серёже лицом, вечно уставшим и еле живым. Отчего-то у него душа в глазах не отражается, и мысли из головы к языку не текут рекой. Ни слов, ни чувств — Максим без спирта в организме был особой неоднозначной и угрюмой. Горох, когда читал книжки, не раз натыкался на пресловутые описания двусмысленных взглядов, от которых у кого-то могла расползтись улыбка по румяному лицу, а у кого-то недовольство в глазах промелькнуть. А у Максима взгляд пустой. Даже для жителя Беларуси пустой. — Случайно руку поранил, — наконец роняет Макс. Видно ведь, что не случайно. И слышно было, как Максим пару минут назад свою руку пожалеть и не подумал. И тем не менее, Серёжа со вздохом поднимается с кровати и достаёт из-под неё пластиковый ящик. В нём и заключается вся суть Гороха. У него всегда есть чем помочь пораненному человеку. Он головой кивает на кровать, мол, садись и не упрямься, но Максим только хмурится в ответ. Уже тянет невредимую руку, чтобы выхватить необходимое, но Горох предусмотрительнее: он заводит за спину своё подобие аптечки и уставшим от мира голосом твёрдо просит: — Сядь и дай руку. Максим повинуется. Горох нечасто напоминает о том, что он не румянец с пухлых щёк пятилетней девочки, не утренняя роса, не непоседливый солнечный зайчик на стене. Он — ручка без чернил, россыпь веснушек, которую упрямо пытаются скрыть под слоем тонального крема, книга под ножкой стола. Он — стена, которую Максим колотил. Точно, ведь Максим только об него и мог разбиться. Иначе ту тупую боль после каждого недолгого расставания с ним и не опишешь. Глядя на Гороха, Максим невольно злится. Потому что глаза у Серёжи всегда задумчивые, глубокие, грустные, отчего сразу гадко на душе становится. Стоит Максиму в эти два океана заглянуть — сразу появляется чувство стыда. Глаза Гороха отражают вину. Даже ту, о которой ты вспоминать не планировал. И возможно, Максиму от того и злостно, что он все свои косяки бесконтрольно вспоминает. Он говорить не хочет. Да и не нужно вовсе, пока Горох угрюмо капает перекисью водорода на содранную кожу на костяшках пальцев. Для Максима, сильного и относительно невозмутимого, главное — не зашипеть от боли, но «блять, почему так жжётся?!». Горох не даёт ему выдернуть руку из своей хватки и скорее рефлекторно дует на пенящуюся перекись. Как мама всегда в детстве делала. Обычно, это не помогает, но привычки потом остаются на всю жизнь. У Максима руки тяжёлые и грубые — такими только груши бить и соперникам лица уродовать. Кровь на них смотрится как никогда естественно, параллельно визуализируя дисбаланс между моральной и физической силой Максима. А ему, между прочим, совестно: пришёл, навёл суету, нагрубил, а теперь сидит и терпит молчаливого Гороха, у которого каждый вдох равносилен фразе: «за что мне это?». Он же нянькой не нанимался. Да и Максим едва ль ребёнок. — Я тебя заебал, да? «Ни капли», — думает Горох, а вслух без опаски отвечает: — Ещё как. Максим кивает виновато, стыдливо, как будто пятилетним разбил фарфоровую тарелку. Серёже такой Максим по душе приходится: ясный и прозрачный, притихший, словно сейчас черепная коробка откроется и потоком подавленных мыслей Гороху устроит аквадискотеку. И Горох обязательно скажет: «да я шучу», вместо: «ты меня не заебёшь даже спустя трое суток». В мыслях у него не романтика, в животе — что угодно кроме бабочек, поцелуи не пьянят и в венах кровь не бурлит. Но он, тем не менее, знает, что влюблён. Так и живут: протяжное громкое «Горо-ох» вместо нормального и спокойного приветствия. Максим всегда в бешеном темпе дёргает за ручку двери, видимо, пытаясь открыть, а Серёже сразу всё ясно. У Максима семь чёрных дней на неделе. У них все отношения базируются на сплошном «вместо». Звонки в три часа ночи вместо сообщений. Стук в стену вместо «я хочу тебя видеть». «Есть бинты?» вместо «я соскучился по твоей заботе». Никаких «accanto a te io morirò da re», есть только пьяные «пошёл ты в картину Пикассо». И возможно, как раз в каком-нибудь пьяном бреду Максим и признается, что колотил стену только ради встречи с Горохом. Однако сейчас, когда тёплые пальцы друга не хотят отпускать уже перебинтованную руку, он впервые хочет остаться у Гороха на ночь трезвым.