Свет маяка

Жизнь никогда особо не благоволила Леви Аккерману. Отца своего он не знал и не надеялся узнать когда-нибудь, а матери лишился, будучи ещё несмышлёным ребёнком. Вскоре после её смерти мальчик попал в дом своего дяди — человека грубого и жестокого. Он признавал только силу, и растил Леви в соответствующей атмосфере, а затем и вовсе куда-то пропал, не оставив племяннику никаких средств к существованию. Пару лет Леви буквально провёл на улице, промышляя кражами и чёрной работой. Несмотря на некоторые свои криминальные подвиги, он всё же не пошёл по тропинке воровства и не прибился к одной из многочисленных шаек, что пускали под покровом темноты кровь горожанам и прикарманивали их скудные пожитки. Еще в глубоком детстве мать Леви внушила ему: воровать — плохо, и он прибегал к этому средству существования только лишь в самых крайних случаях. Когда Леви стал постарше, ему удалось наняться на пристань, где он таскал тяжёлые грузы и получал за это деньги, которых с горем пополам хватало, чтобы не умереть с голоду и платить за захудалую комнатку в портовой харчевне, где он ночевал с такими же оборванцами. Самой большой его мечтой было однажды наняться на какое-нибудь судно — хоть кем-нибудь, только бы наняться. Там можно было хорошо заработать и, к тому же, во время плавания не нужно было заботиться о крыше над головой и пропитании. Однако ему никак не удавалось прибиться к команде даже самого захудалого судёнышка — просто не везло. Впрочем, Аккерман был чертовски упрям по природе своей, и знал, что однажды какой-нибудь отчаянный капитан обязательно возьмёт его на борт, и тогда-то он наконец заживёт по-настоящему. Но это пока было только в мечтах, и Леви не оставалось ничего, кроме как снова и снова гнуть спину под корабельным грузом. Когда же на долю парня выпадала пара свободных часов, он не оставался в харчевне, а шёл бродить по городу. Рядом с портом располагалось несколько глухих и грязных кварталов, полных потрёпанных, облезлых зданий, больше похожих на большие коробки, в которых ютились люди. Здесь обитала самая разная публика — чернорабочие, мясники, проститутки. По вечерам тут непременно шатались пьяные в стельку матросы и решившие забыться местные, мелкие бандиты, бездомные и много всякого другого сброда. Порядочные люди забредали сюда крайне редко, а уж если и забредали, то старались как можно быстрее покинуть это забытое Богом место. Пугающая тишина перемежалась здесь с диким шумом, вызванным очередной потасовкой. Каждую ночь тут случались драки, и Леви, сначала оставленный матерью, а затем вынужденный терпеть грубое обращение дяди, (который, впрочем, тоже скоро его покинул), обиженный на весь свет и одинокий, быстро нашёл себя в этом зверином искусстве. Всё началось с того, что он сам как-то раз попал под чью-то горячую руку. Его поначалу неплохо отделали, однако в последний момент ему удалось вложить в удары всю свою ярость. Неожиданно для нападавшего и для немногочисленных зрителей, свесившихся из окон с сигаретами в зубах, он вышел победителем из схватки. В тот момент Леви впервые познал, что чужая кровь на собственных руках может приносить удовольствие. Он, разумеется, дрался иногда и раньше, но момент истины настал для него почему-то только сейчас. С тех пор драка стала неотъемлемой частью его полуживотного существования. Он просто не знал, как можно жить, не съездив пару раз в неделю по чьему-нибудь лицу своим кулаком. Леви Аккерман стал настоящим королём уличных драк. Он был невысокого роста, но крепкого сложения, словно молодой бычок, — и даже голова его была слегка приопущена, будто бы он и впрямь собирался боднуть противника. Недюжинная сила и, вместе с тем, поражающая воображение ловкость делали его практически непобедимым. Не в меньшей степени делал его таковым и опыт, а опыта этого было немало, ибо каждую неделю на протяжении нескольких лет, он обязательно ввязывался в несколько серьёзных драк. Это было для него так же в порядке вещей, как для кого-нибудь сходить в кино или в кафе, и он с жадностью бил и с неменьшей жадностью принимал удары, изучая своих противников с тем бешеным рвением, с каким иные люди изучают книги. Обычной его тактикой было прицепиться к кому-нибудь на улице и докучать незнакомцу до тех пор, пока тот не выйдет из себя окончательно. Когда будущая жертва наконец решалась поднять руку на наглеца Леви, он был уже готов. Он только и ждал этого, ждал пока человек занесёт руку для удара. Из-за своей потрёпанной мешковатой одежды парень казался хилым и даже каким-то хрупким, однако это было обманчивое впечатление, поддавшись которому, противник совершал серьёзную ошибку. Иногда, правда, какой-нибудь случайный прохожий оказывался благоразумнее, чем требовалось для начала конфликта, и Леви не удавалось вызвать его на поединок. В такие моменты он злился и досадовал оттого, что на его провокации не ведутся, но всё равно не нападал первым. Это было для него непреложным правилом. Таких правил было всего два. Вторым было не убивать противника. Аккерман дрался яростно, не щадя себя, но стоило оппоненту упасть в бессилии, как он отступал — его накрывало какой-то непонятной волной снисхождения и благожелательности, и он даже помогал подняться человеку, которого безжалостно избивал всего пару минут назад. Его несчастные жертвы не сопротивлялись этой странной заботе — у них не было на это сил, хотя многие из них наверняка чувствовали себя униженными, принимая помощь победителя. Порой, если Леви удавалось найти себе достойного противника и потасовка завязывалась надолго, вокруг дерущихся могла собираться небольшая толпа зрителей. Впрочем, Леви они мало интересовали. Он был сосредоточен исключительно на противнике и дрался не для тех, кто смотрел на него (они были ему глубоко безразличны), но для себя, чтобы вновь ощутить знакомый азарт и почувствовать, как в его жилах пульсирует жизнь и грубая животная сила. Это чувство наполняло его и сейчас — тем более, что противником Аккермана должен был стать человек, бывший выше его на целую голову. Он был такой высокий, что, чтобы увидеть его лицо, Леви приходилось высоко задирать голову вверх. А оттуда, сверху, на него спокойно и сосредоточенно смотрела пара голубых глаз. Леви оглядел ещё раз крепкую фигуру молодого мужчины, стоявшего напротив. Он, судя по всему, был матросом с какого-нибудь корабля, остановившегося в местном порту, и, судя по всему, совершенно трезвым. «Тем лучше, — подумал Леви, — значит, он долго продержится. Если, разумеется, умеет драться, а не просто машет кулаками наобум». Аккерман уже не один раз побеждал противников, превосходивших его и по росту, и по комплекции. Никто не мог сравниться с ним в ловкости и знании человеческих инстинктов, и Леви это было известно. Поэтому вид высокого голубоглазого блондина совсем не пугал его, а лишь возбуждал любопытство и уже давно забытое волнение от предчувствия схватки с по-настоящему достойным противником. А вот блондин был, похоже, довольно равнодушен к происходящему. Леви пришлось следовать за ним несколько улиц подряд, пихаясь и громко сетуя, что тот загораживает своей широкой фигурой проход, прежде чем матрос соизволил наконец остановиться и повернуться к нему лицом. Он смерил фигуру Леви оценивающим взглядом и на минуту, казалось, задумался о том, как ему следует поступить. — Иди-ка ты лучше домой, парень, — сказал наконец он. Леви было достаточно даже такой незначительной реакции, чтобы завязать потасовку. — Жестоко с твоей стороны говорить такие слова, — мрачно ответил он, — у меня и дома-то нет. Я ночую в портовом кабаке. — Значит, иди в кабак. — А если возьму и не пойду, а? С какой это стати я должен тебя слушать? Я имею такое же право ходить здесь, как и всякий другой человек. И если ты мне запрещаешь бродить, где мне вздумается, то явно нарываешься на драку. — На драку? — переспросил мужчина. — Вот ещё. Не в моих правилах бить детей. Леви сжал кулаки. Он сам привык задирать других, но не терпел, когда задирали его. Желание как следует врезать самоуверенному матросу усилилось. — Думаешь, если вымахал такой громадиной, это даёт тебе право оскорблять людей? Ублюдок! Хрен я теперь от тебя отвяжусь, пока ты не извинишься за свои слова! Был ясный воскресный вечер, а потому на крики уже успела стянуться толпа подозрительных типов и просто оборванцев, шляющихся без дела и не знающих чем бы себя занять. Они не были намерены расходиться, пока не досмотрят спектакль до конца, а основной частью этого спектакля, разумеется, являлось откровенное мордобитие. Заметив, что блондин не расположен вступать в конфликт, зрители обступили его сзади плотным кольцом, закрывая дорогу к отступлению. Леви претило, что ему помогают таким образом вызвать противника на поединок, но он готов был смириться и с этим, лишь бы добиться своего. Матроса подначивали хриплыми пропитыми голосами. — Гляди-ка, такой высокий, а боится! — Тебе бы, блондинчик, сидеть дома и носки вязать! Отовсюду послышался хохот. Публика, столпившаяся вокруг Леви и его «обидчика», драться не собиралась, но проявляла большое участие в том, чтобы драка всё-таки состоялась. Один только Леви не улыбался. Его в принципе никогда не видели улыбающимся. Ни победа, ни поражение не могли заставить его губы дрогнуть. И сейчас, слушая, как матроса осыпают оскорблениями, он даже не пытался выдавить из себя издевательскую ухмылку, хотя всем было очевидно, что это бы уж точно вывело мужчину из себя. Оскорбления продолжали сыпаться со всех сторон. На бесстрастном лице матроса произошли наконец изменения — он нахмурил брови, его нижняя губа дрогнула, ноздри раздулись. Он начинал по-настоящему злиться. — Скажи своим подонкам, чтобы они убирались отсюда, — произнёс он жёстким, грубым голосом, который теперь показался ещё более низким и глубоким, чем пару минут назад. Когда Леви услышал этот голос, что-то внутри него дрогнуло. Он вновь оглядел незнакомого мужчину, с тщательностью всматриваясь в каждую деталь. Как не крути, этот матрос был самым настоящим воплощением мужественности. Высокий, необычайно развитый физически, он походил на огромное животное, величественное и могучее. От каждой черты его лица: от крупного рта с тонкими губами, от носа с небольшой горбинкой, от высоких скул, — веяло уверенностью и бесстрашием. Утончённая красота этого человека произвела впечатление даже на грубого Леви. Он стоял как завороженный, и даже и не заметил, как задал незнакомцу вопрос: — Как тебя зовут? Светлые глаза матроса сверкнули вызовом и негодованием. — Эрвин. Эрвин Смит. — Эти люди не оставят тебя в покое, Эрвин, пока ты не сразишься со мной. Между тем толпа, которую Эрвин только что обозвал «подонками», сильно негодовала, взывая к Леви и требуя мести. — Придётся мне разом отстаивать и свою честь, и честь этих людей, — спокойно произнёс он, указывая на окружавший их сброд. — Боюсь, что отстаивать здесь нечего, — равнодушно произнёс Эрвин, — эти люди не только лишены чести, но даже и не знают толком, что означает это слово. Но раз уж мне не выбраться иным путём из этой переделки, тогда я принимаю твой вызов. И учти, я намерен как следует проучить тебя. — Посмотрим, — довольно произнёс Леви, и на секунду и Эрвину, и толпе оборванцев почудилось, что на губах драчуна впервые за долгое время промелькнула усмешка. Возможно, так оно и было, ибо Леви был не на шутку взвинчен при мысли, что ему предстоят драться с Эрвином. Эрвин Смит… он мысленно произнёс это имя про себя, и ему показалось, что за этим именем, как и за его обладателем, скрывается что-то значительное. Никогда раньше Леви не спрашивал имени того, чьё лицо собирался разбить в кровь, — ни до, ни после драки. Никогда ему не приходило это даже в голову. Но теперь всё было иначе. Эрвин был совершенно другим, Леви остро чувствовал это и не мог дождаться, когда же наконец он увидит зверя, скрывающегося за маской тихого загорелого матроса. Толпа расступилась, образовав довольно широкое кольцо вокруг мужчин. Они словно оказались на круглой гладиаторской арене, только стены этой арены были не из камня, а из живых людей. Они встали напротив друг друга и заняли удобную позицию. Можно было приступать. Кто-то из присутствующих закричал: «Вперёд!», давая начало схватке. Леви, собиравшийся как всегда принять на себя первый удар, не был атакован сразу же и терпеливо ждал, однако Эрвин не был похож на человека, который готовился нападать — он тоже выжидал, когда ударит противник. Леви скривился. Все шло не по плану. — Ну же, давай, чего ты не бьёшь, боишься? — спросил Аккерман, надеясь вывести противника из равновесия и заставить отказаться от своей тактики. Всё-таки он никогда не бил первым — всегда выжидал, когда ударит оппонент. Леви получал особое удовольствие от того, чтобы в последний момент заблокировать атаку и потом атаковать в ответ. Иногда, стиснув зубы, он даже позволял сопернику пару раз ударить себя, давая последнему ложную надежду на лёгкую победу. Боль от такого добровольного избиения распаляла его, и он ощущал ни с чем не сравнимое удовольствие от осознания, что обрушится теперь на противника с удвоенной яростью, с лихвой отплатив за каждый удар. Но Эрвин, казалось, даже не собирался бить. Он лишь перступал с ноги на ногу, держа кулаки перед собой и готовясь принять удар на себя. Толпа, составлявшая кольцо, удивлённо глядела в центр круга. Кто-то уже начал скучать, кто-то, наоборот, предчувствовал, что долгое начало — лишь признак того, что противники стоят друг друга. Понимая, что Эрвин не намерен атаковать, Леви вышел из себя. — Да чего же ты не бьёшь, урод? — прошипел он, с ненавистью глядя на Эрвина. — Тебе надо — ты и бей. — Что? — Ты хотел этой драки, не я. Так что и начинать тебе. Эрвин говорил совершенно невозмутимо, однако тело его было напряжено, а взгляд сосредоточен — он ждал атаки в любое мгновение и был готов отразить её. Леви подождал ещё немного, но матрос даже не сдвинулся с места. В душе закипала злоба — Леви понимал, что ему придётся нарушить собственное правило, придётся нанести удар первым. Но не мог же он, в самом деле, отступиться теперь, когда этот выскочка Смит стоял совсем близко и явно заслуживал того, чтобы расквасить ему физиономию. Ярость душила Леви, и он наконец решился. — Ах ты ублюдок! — заорал он и бросился вперёд. Он ударил Эрвина в живот, и тут же почувствовал кулаком стальную крепость мышц своего противника. Хотя Смита и согнуло пополам, но он явно не терял времени, и Леви тут же был сбит с ног крепким ответном ударом. На пару секунд у него потемнело в глазах, но он быстро заставил себя встать и собраться. «Наглец, — подумал он, — сначала дает ударить, а потом бьёт, пользуясь слабостью противника. Это моя фишка, придурок!» — и он снова налетел на Смита. Несмотря на своё телосложение, матрос необычайно ловко уворачивался от атак, но сам не бил, сосредоточившись на защите. «Неужели хочет дождаться, пока я вымотаюсь? — мелькнуло в голове у Леви. — Хитрая сволочь!» Но, хоть мысленно он осыпал Эрвина всеми бранными эпитетами, которые знал, ему всё-таки было приятно с ним драться. Это был совершенно осознанный противник, умеющий сохранять голову чистой, просчитывающий всё наперёд. «Ну ничего, ничего, — думал Леви, — мы тоже не лыком шиты». Однако чем дольше длилась эта битва, тем меньше уверенности оставалось у Леви. Он был чудовищно вынослив, и всё-таки порядком замотался. Ему удалось нанести Эрвину несколько ударов, но тот выдержал их все, продолжая крепко стоять на ногах. Между тем сам Леви начал уставать. Его охватило отчаяние оттого, что ему не удаётся попасть в цель, и ещё оттого, что его не били в ответ. Это было обиднее всего — его, как будто бы действительно воспринимали не как серьёзного соперника, а как глупого ребёнка. Нервы его наконец не выдержали. — Ты меня что, совсем за человека не держишь? Жалеешь меня что ли?! Ударь меня, скотина ты эдакая! Будь мужиком! Если я и проиграю тебе, то проиграю по-настоящему! Ударь, идиот! Уда… В следующую секунду Леви ощутил кулак Эрвина на своей груди. Страшным по силе ударом его отбросило на несколько метров. Он упал на живот и закашлялся. Матрос приблизился к нему, и попытавшийся подняться Леви тут же почувствовал, как сзади его придавливает к земле железное колено Смита. — Твою ж мать, — прошептал Леви. Никому ещё не удавалось довести его до столь жалкого состояния. Он почувствовал, как пальцы Эрвина вцепляются ему в волосы и оттягивают голову назад. «Давай же, добей меня», — хотел было сказать Леви. Он никогда ещё не ощущал себя таким беспомощным. — Я так полагаю, — тихо произнёс Смит, — что конфликт исчерпан. Мужчина отпустил Аккермана, поднялся и спокойно взглянул на окружавших его людей. Они глядели на него со страхом и одобрением. Кто-то приблизился к Леви, всё ещё лежавшему на земле, и изо всех сил пнул его в бок. — Что-то ты зарвался, мальчик, — со зверской улыбкой произнёс он. — Да уж, замахнулся наш Леви на крупную рыбу, а она его возьми да проглоти! Послышался смех. Побеждённого со всех сторон окружили жалкие люди, спешившие потешиться над его позорным проигрышем. А ведь раньше они его боялись и уважали. Но богом этих людей была сила, а Эрвин сильнее. Теперь поклоняться будут ему. Кольцо вокруг Леви становилось всё меньше. Парень крепко сжал зубы. Только бы встать и навалять им как следует! Любого из этих придурков он уложит с одного удара. Но вот незадача — их так чертовски много, а он все ещё лежит на земле. Спустя пару секунд на него навалятся и, возможно, забьют до смерти. Он ничего им не сделал, но они его убьют. Просто, ради забавы, чтобы угодить Эрвину, добить добычу за него. — Не трогать! Леви узнал голос Эрвина. Хочет ли он сейчас помочь ему? Или же предпочтёт прибить сам? — Отойдите от него! — повторил Эрвин, и голос его был так страшен, что толпа отребья замерла, внимая ему. — Катитесь отсюда! Живее! На пару секунд все застыли в немом недоумении, а затем начали неторопливо отступать во мрак узких улиц. — Не слышали что ли? — поторопил их Эрвин. — Я же сказал: живее! Толпу словно ветром сдуло. Она на глазах становилась все реже и вот совершенно рассеялась, как рассеивается после дождя туча. Убедившись, что вокруг никого больше нет, Смит приблизился к Леви и протянул ему руку. Леви огрызнулся и демонстративно поднялся сам, даже и не подумав принять помощь победителя, который, к тому же, спас его от возможной гибели. — Ты как? — спросил Эрвин. — Да пошёл ты, — ответил Леви и сплюнул. В слюне видна была кровь — он случайно прикусил губу, когда его неожиданно ударили. В остальном же он был вполне себе цел. Эрвин бил сильно, но аккуратно, и Леви явно чувствовал, что ни одна кость не сломана. — Ты сам доберёшься до своего кабака или тебя проводить? — Издеваешься? Я тебе не барышня, чтобы провожать, понял, придурок? — Как скажешь, — спокойно отреагировал Эрвин, — ну, прощай, Леви. Он успел сделать всего пару шагов, но его тут же окликнули: — Стой, скотина! Смит удивлённо обернулся. Леви решительно приблизился к нему и совершенно серьёзно произнёс: — Ты должен сразиться со мной ещё раз. Эрвин с любопытством взглянул на своего поверженного соперника и вдруг засмеялся. — Чего ржёшь, придурок? — с раздражением спросил Леви. — Я сегодня был с тобой не в равных условиях. — Почему же? — спросил Эрвин, продолжая смеяться. — Потому что я никогда не бью первым, идиот. Я всегда жду, пока ударит соперник. А сегодня ты вынудил меня сделать первый удар. — Ты проиграл вовсе не поэтому. — Вот встретимся ещё раз и посмотрим. Эрвин глубоко вздохнул. — Неужели так приятно быть избитым мной? Он внимательно посмотрел на Леви. — Я ещё никогда не встречал такого противника, как ты, — ответил тот. — Ты… ты совсем другой. Я дрался со многими людьми, но все они в сравнении с тобой просто ничтожества. Я должен тебя одолеть. Для меня это дело принципа. — А если не одолеешь снова? — Тогда я, по крайней мере, буду знать, что был побеждён по-настоящему достойным человеком. В глазах Леви светилось что-то значительное. Это было восхищение, уважение и преклонение перед Эрвином, который в воображении Леви был чистым воплощением физической силы, природной хитрости и человеческого благородства (хотя он не слишком-то сильно хотел это признавать). Победить Эрвина было всё равно, что победить бога — испытание, достойное героя, и Леви не мог упустить шанс хотя бы попытаться это испытание пройти. Эрвин Смит долго глядел на него, потом снова вздохнул, проводя загорелой жилистой рукой по шее. — Ну что ж, — начал он, — мой пароход будет стоять в порту три дня. Я дам тебе время отойти от сегодняшнего, а послезавтра, если ты так уж этого хочешь, мы сойдёмся вновь. — Так значит, послезавтра? — Да, верно. — Я буду ждать тебя здесь ближе к вечеру. И не вздумай струсить и не прийти, Эрвин Смит. Иначе я разочаруюсь в тебе до конца жизни. — Разве я похож на труса? Аккерман ничего не ответил, только бросил на матроса угрюмый взгляд, а затем развернулся и, несмотря на недавнюю драку, довольно твёрдо зашагал прочь. Эрвин некоторое время смотрел ему вслед, а затем, когда фигура Леви стала неразличимой в густеющих сумерках, пошёл своей дорогой.

***

Леви быстро оправился от побоев. Строго говоря, его никто особенно и не бил. Эрвин нанёс ему всего несколько ударов, правда, довольно существенных, но это были пустяки. Организм Леви был достаточно закалён, чтобы это сильно ему навредило, тем более, серьёзных повреждений ему нанесено не было. Всё время, отделявшее Леви от его нового поединка с Эрвином, он думал о том, что прижмёт его на этот раз как следует. Он бесконечное множество раз прокручивал в голове их предыдущую драку, подмечал свои ошибки и придумывал различные пути к победе над зарвавшимся матросом. Но всё было тщетно, увы, и следующая их встреча снова окончилась поражением Леви. Вернее, даже двумя поражениями, ибо сразу после проигрыша, он попросил реванш, но проиграл снова. Эрвин превосходил его не только в росте и силе, но и в технике. Он не просто поддавался инстинкту, он думал о том, как нанести удар, и Леви никак не удавалось его раскусить. После второго проигрыша подряд, он обессиленно опустился на землю. — Ты просто чертовски высокий и очень сильный, — хмуро сказал он Эрвину, будто бы пытаясь перед самим собой оправдаться за поражение. — Думаю, дело не только в этом, — отозвался Эрвин, садясь рядом с ним. Леви демонстративно отодвинулся. — Ну и забавный же ты, морячок. А в чём же ещё может быть дело, а? — Ты говорил, что никогда не бьёшь первым, верно? Знаешь, почему? Потому что ты просто-напросто не хочешь бить. — Чего? — в недоумении протянул Аккерман. — Ты не хочешь ни с кем драться. Ты не хочешь нападать, ты хочешь защищаться, поэтому и ждёшь, пока тебя ударят первым. Ты не хочешь делать людям больно, а, скорее, хочешь отомстить за боль, причинённую когда-то тебе. Леви взглянул на свои руки, грубые и шершавые, перетаскавшие немало груза и избившие немало людей. Он не хотел драться? Быть такого не может. Как это не хотел, если дрался, если избивал почти до потери сознания? — Бред какой-то, — грубо сказал он, сжав кулаки, — а даже если и не бред, это не отменяет того факта, что ты здоровый, как медведь. С тобой ни одна сатана не справится. Смит снисходительно улыбнулся. — Эй, Эрвин, — сказал Леви спустя пару минут молчания, — где ты так научился драться? — Ну, я ведь матрос. Мне поневоле приходится быть сильным. И к тому же мои товарищи любят задирать друг друга ничуть не меньше, чем ты — докучать случайным прохожим. На борту драки — нередкое явление. Нужно уметь постоять за себя, иначе тебя просто перестанут уважать. — Давно ты плаваешь? — Это моё третье плаванье. Последнее, я надеюсь. — Надеешься? Да ты, должно быть, рехнулся, Смит. Я уже долгое время мечтаю о том, чтобы наняться хотя бы на какое-нибудь утлое судёнышко. Там уж я точно побольше заработаю, чем таская тюки на пристани. Леви расспросил у Эрвина подробности. Оказалось, он раньше плавал на рыболовном и китобойном судах, а сейчас был матросом на полуразвалившейся торговой посудине с весьма благопристойным названием «Санта-Мария». — Ну ты даёшь, — протянул Леви, когда Эрвин закончил рассказывать, — тебе там, должно быть, хорошие деньги платят, а ты хочешь забросить это дело. Странный ты человек. — Вовсе не странный. Я действительно впервые поднялся на борт не иначе как затем, чтобы заработать денег. Но теперь я уже достаточно накопил и могу идти дальше своей дорогой. — Что ещё за дорога такая? Смит повернулся к своему собеседнику, и глаза двух молодых людей встретились. — Понимаешь, Леви, я хочу большего. Да, будучи матросом можно получать неплохие деньги. А если повезёт выбиться в помощники капитана — так это вообще здорово. Но только вся эта морская жизнь не для меня. — Почему же? Неужто работа такая тяжёлая? — Тяжёлая. И кормят отвратительно, но это пустяки. А вот люди, с которыми приходится день ото дня иметь дело — те ещё ублюдки. Есть, разумеется, неплохие, ещё не испорченные. Но есть и те, кто в море давно, кто всю жизнь провёл в бедности и в скитаниях, те, кто не имеет принципов. Это не люди — грубые животные, скоты, и команда под их влиянием превращается в вертеп. Всё по закону природы: выживает сильнейший, а слабые существуют в страхе. Люди, смотревшие тогда на нашу драку, хотели забить тебя до смерти без видимой на то причины, просто чтобы почувствовать своё превосходство. Среди матросов таких людей тоже немало. Я их не в чём не виню. Жизнь тяжела, и едва ли они могли стать иными, когда перед ними стояла задача выжить вопреки всему. Но я не хочу стать таким же. Не хочу опуститься до животного существования из-за окружающей меня жестокости. Поэтому я не останусь. Эрвин говорил твёрдо и уверенно, и Леви не сводил глаз с его решительного лица. Он увидел в глазах Смита огонь — холодный, но пылающий ярко и не собирающийся гаснуть. Леви находил правильную речь матроса слишком уж высокопарной (хотя он даже и не знал такого слова как «высокопарный»), но чувствовал за каждым словом искренность — он был знаком с разными людьми, и врали они ему часто, поэтому он точно знал, когда кому-то можно было доверять. Леви в Эрвине раздражало многое: то, что он рассуждает о жизни в слишком уж красивых выражениях и то, что он чересчур высокий и сильный, а потому непобедимый, и ещё много чего; и всё-таки, глядя на мужчину, Леви невольно чувствовал, что именно таким и должен быть настоящий человек. Инстинктивно чуя силу в людях, Леви ощутил ее и теперь, только это была сила другая — не грубая и жестокая, к которой он привык, но светлая и чистая, льющаяся из самого сердца, — сила, что служила добру и справедливости. Перед ним открылось вдруг что-то, чего он не знал раньше, что-то, чего он пока ещё не понимал, но должен был непременно понять в один день — он знал это наверняка. Всю свою жизнь он словно жил внутри яйца, окутанный мраком первобытных инстинктов и окружённый со всех сторон скорлупой невежества. Но теперь эта скорлупа будто треснула, и сквозь трещины пробились лучи ослепительно яркого света. Леви глядел, как солнечные лучи отражаются в волосах Смита, скользят по его лицу. Многочисленные тени без остановки сменяли друг друга на коже матроса, и от этой непрестанной перемены света и тени Эрвин казался Аккерману живым, самым живым из всех людей, которых он когда-либо видел. Было в этом что-то абсолютно земное, плотское, и в то же время, возвышенное. Прекрасное видение, воплощённое в реальности. Грубый, неотёсанный разум Леви едва ли мог переварить нечто подобное — слишком это было для него сложно, слишком долго он жил в узких рамках почти исключительно физических потребностей. Зато душа его пробуждалась и медленно выступала из-под обломков несчастливого прошлого, из-под завалов насилия и голода, и её внезапно пробудившиеся частички жадно воспринимали откровение Эрвина Смита. Леви даже неосознанно наклонился к нему поближе, будто боясь пропустить хотя бы одно слово, пусть и режущее порой слух совершенно непривычной литературной утончённостью. — Я заработал достаточно денег, — продолжал матрос, — судно скоро вернётся в мой родной город, и я наконец засяду за книги. Буду трудиться дни напролёт, а потом поступлю в университет. Я выбьюсь из этой среды, из этого человеческого месива, и своими полученными знаниями буду помогать выбраться и другим. Потому что каждый заслуживает лучшего. Мои знания будут словно верёвка. Я буду долго плести её из разных фактов и просто из человеческого опыта. А потом сброшу её наконец-таки вниз, и тем людям, кто захочет и сумеет за неё ухватиться, жить станет легче. Вот чего я хочу, — он помедлил зачем-то немного, а потом вдруг спросил, — а чего хочешь ты, Леви? Леви оторопел. Он совершенно неожиданно для себя понял, что Эрвин, хотя и был простым матросом, отличался начитанностью и стремлением к знаниям. Действительно, откуда бы могла взяться такая речь — только из книг!.. Леви с непривычным для себя стыдом осознал, что даже и не помнит, когда в последний раз видел книгу вблизи, не говоря о том, чтобы держать её в руках и, тем более, изучать. Правда, в детстве мать учила его читать какое-то время. Аккерман вдруг вспомнил её, женщину, которая когда-то дала ему жизнь, вспомнил, как она своими тёплыми руками гладила его, ещё совсем крошечного, по растрепанным волосам, и от этого воспоминания, промелькнувшего в его голове, повеяло теплом, заботой и нежностью. Как хорошо ему было тогда, как же он сильно скучал всё это время по забытому ощущению безопасности и покоя. Но потом всё это кончилось, оборвалось. В голову полезли другие воспоминания, куда менее приятные: о дяде, вселявшим в него страх и ненависть, о нескончаемом одиночестве, которое так долго преследовало его, о голоде, о постоянной необходимости быть настороже, о невозможности расслабиться и почувствовать себя в безопасности хоть на минуту. Всё это вихрем пёстрых картинок пронеслось перед глазами Аккермана, отзываясь в его сознании тупой болью. Он взглянул на свои шершавые, покрытые следами крови руки с разбитыми костяшками и сжал ладони несколько раз, будто бы пытаясь что-то почувствовать. Что ж, может быть, Эрвин и прав, говоря что его руки и правда никогда никого не хотели бить. Может быть, эти руки даже хотели обнять — нежно и проникновенно, так, чтобы его, Леви, тоже обняли в ответ. Но с раннего детства он вынужден был этими руками только избивать, воровать, поднимать и таскать тяжести и ничего больше. О каком уж учении тут могла идти речь? Это был не самый необходимый навык для того, чтобы выжить, поэтому Леви никогда всерьёз не задумывался об подобном. Это было для него чем-то очень и очень далёким и абстрактным, доступным для понимания только лишь людям высшего класса, и уж точно никак не ему. Да и, по правде говоря, вопрос собственного невежества никогда не волновал его. Зато сейчас он впервые в жизни осознал себя полным неучем. Мало того, что Эрвин лучше него дрался, он ещё и был во сто крат образованнее, и это несоответствие почему-то ощутимо било по самолюбию Леви. — Чего я хочу? — повторил он вопрос собеседника, ещё не вполне понимая, что от него должны услышать. — Ну, я долгое время хотел прибиться к команде какого-нибудь корабля, чтобы подзаработать денег. Я тоже хочу подняться над этим всем, как и ты. Я просто не мечу так высоко. — Но что же ты будешь делать, когда у тебя появятся деньги? — Откуда я знаю? — огрызнулся Леви. — Были бы деньги, а там уж будет понятно, куда их девать, — но подумав немного, он стал рассуждать более осмысленно, — для начала, нужно будет снять нормальное жильё. Самую задрипанную комнату — только бы не спать по кабакам, как бездомный. Одежды получше купить. А потом… даже не знаю, что потом. Найти себе работу что ли, на заводе или в лавке, или где ещё… А может, тоже подучиться и примазаться к какой-нибудь конторе… Он осёкся и взглянул на Эрвина, надеясь узнать, не перегнул ли он палку со своим последним желанием и можно ли считать его достойным того, чтобы учиться. Быть может, Смит его на смех поднимет, услышав, что Леви, умеющий только махать кулаками (и даже не самым лучшим образом, как выяснилось) вдруг высказал такую мысль. Но Эрвин был совершенно серьёзен и не собирался смеяться, находя слова собеседника вполне естественными. И всё-таки Леви как будто смутился. — Ну, да куда уж мне. Тут бы хоть с голоду не сдохнуть, а я размышляю о деньгах, которых пока ещё нет. Если уж у меня заведутся деньги, я их буду беречь, как зеницу ока. Лишний цент побоюсь потратить, какая уж тут учёба. — И все же, ты тоже хочешь вырваться из той… атмосферы, которая тебя окружает. — А кто же не хочет? — ответил Леви, отмечая про себя, что обязательно спросит у Эрвина, что такое «атмосфера», если для этого только представится удобный случай. Вот ведь этот Эрвин — такие словечки вворачивает, что просто зубы сводит. И всё-таки для Леви этот матрос был сейчас практически высшим существом. Раем на земле Леви считал возможность стать юнгой, а затем и матросом на каком-нибудь судне. Это была самая высокая цель, которую Леви знал. Но теперь, встретив Эрвина, который всего этого уже достиг, но который считал это чем-то совершенно посредственным и не стоящим внимания, он вдруг понял, что есть что-то ещё выше, и что за пределами его представлений о мире находится ещё много неизведанных и труднодостижимых высот. — Послушай, Леви. Ты ведь хотел бы наняться на судно? — Хотел. Ты, правда, не слишком радужно расписал тамошние порядки, но у меня нет причин отказываться от хороших денег, пусть даже матросы мне каждый день заезжали бы по физиономии — мне не привыкать. — На пароходе всегда не хватает рук. У тебя, правда, совсем нет опыта, да и характер не подарок, но я все-таки мог бы замолвить капитану словечко за тебя. Если приведёшь себя в порядок и понравишься ему, тебя примут в команду. Леви даже замер от удивления. — Да ладно? — Точно тебе говорю. Правда, тебе будет очень непросто поначалу. Но нам ещё плыть пару месяцев, так что освоишься. Сможешь спросить меня о чём угодно, а я постараюсь тебе дать совет. Это будет твоё начало. Ты вырвешься вперёд в первый раз в своей жизни. А затем, будешь уже сам решать — захочешь ли ты остаться в море или же выберешь что-то ещё. Ну что, идёт? Леви не верил своим ушам. — Конечно, идёт, — ответил он; кровь в его жилах забурлила, как перед хорошей дракой. Он был воодушевлен, хотя вопрос даже ещё не решился в его пользу. — Тогда я поговорю с капитаном. А завтра утром приду за тобой. Постарайся выглядеть не совсем оборванцем и не дерзи — никто этого не любит. Леви только кивнул, но в глазах его горели искорки. На следующее утро снова явился Эрвин. Леви уже ожидал его, готовый предстать перед начальством «Санта-Марии». Капитан оказался человеком весьма флегматичным. Он оглядел Леви с ног до головы, задал пару вопросов и, великодушно положившись на совет Смита, принял его на борт. Эрвину поручили провести новому юнге экскурсию по кораблю, а заодно и познакомить с его обязанностями. Леви почувствовал, что жизнь для него теперь совершенно изменится, по большей части за счёт помощи Эрвина Смита. Перед тем, как они начали долгий обход парохода, Леви решил выразить свою ему благодарность, хотя он особо не любил кого-то благодарить и вообще плохо знал, как это делается. Но сейчас был совершенно другой случай. Леви искренне его поблагодарил, и, хотя его слова больше напоминали угрозу, Смит понял, что он хотел сказать. — Чёрт возьми, Эрвин, я отплачу тебе за всё. Не знаю пока, как, но я обязательно отдам этот долг, так и знай. Эрвин мягко улыбнулся. На палубе было прохладно, ветер разметал его волосы. Он поглядел куда-то вдаль, обвёл привычным взглядом линию горизонта, а затем вновь посмотрел на Леви. Но выражение глаз его было уже не то, что пару мгновений назад. Оно изменилось, и взор его лучился чем-то непонятным, но, несомненно, значительным, будто бы только что он вернулся из далёкого путешествия, в котором ему открылась какая-то великая тайна мироздания, а он, между тем, всё это время не сходил с места. Обычного взгляда на бескрайние пространства неба и моря было ему достаточно, чтобы наполнить своё сознание жизнью, и теперь от него снова повеяло силой — могучей и непобедимой. — Сочтёмся, — спокойно ответил он на благодарность Аккермана и решительно направился дальше. Он, кажется, был сейчас где-то далеко в своих мыслях, и даже шёл, будто бы не зная куда. Однако Леви покорно следовал за ним, подобно тому, как измотанное бурей судно стремится к свету маяка в надежде обрести наконец блаженный покой.