Он был

Он был чудесным. В своей огромной джинсовке и с суровым взглядом из-под отросшей чёлки, когда Сынмин встречал в начале шестого утра автобус с волонтёрами в предрассветных сумерках. Со своей милой привычкой материться только первым слогом, а потом закатывать глаза в манере «сам ты идиот и вы все вокруг идиоты», потому что только Сынмину он тогда улыбнулся, видимо, устав бычить на всех вокруг, и, кажется, словно на границе сна тягуче произнёс «я подарю тебе целый мир за лишний час сна». Сынмин подставил тогда ему своё плечо и от балды заполнил его анкету по прибытии. Какая разница, если работать им всё равно вместе, а эти анкеты к чёрту не сдались, разве что ради бейджиков. Со Чанбин, как он потом сонно представился, всё же освобождая оккупированное плечо, бейджик себе сделал сам, криво и косо расписавшись и присобачив туда же пару весёленьких — если так вообще можно было выразиться — цветочков, накарябанных чёрной гелевой ручкой рядом с именем. — Увидимся, милашка, — лениво или просто сонно помахал он рукой, прежде чем уйти за толпой досыпать уже в нормальную постель в комнате, куда его определили. Он был прелестным. Опаздывая на первый сбор волонтёров, он притаранил с собой полурастаявший батончик для Сынмина, и пол-лекции рисовал на смятом листке, вместо того чтобы слушать. — Ты потом будешь у меня всё переспрашивать? — сидя на сцене ближе всех к первому ряду, куда примостился Чанбин, тихо спросил Сынмин, болтая ногами. — А нельзя? — выгнул бровь Чанбин, пририсовывая хрюшке кроличьи уши. Сынмин не ответил, сминая в пальцах подтаявший шоколадный батончик. Чанбин выглядел, словно ему тридцать, на деле же был всего на год старше Сынмина. Зато шире в плечах раза в полтора даже без той безразмерной джинсовки. Носился в вечно чудаковатых нарядах типа шорт с худи из одного комплекта цвета мяты и бейсболки козырьком назад, приминающей и без того длинную чёлку вообще на нос. Он обожал детей, как и Сынмин, или это было просто его природным интересом к выдумыванию игр, но Сынмин любовался, когда Чанбин, будучи одним из немногих энтузиастов, подсаживался к нему вырезать из бумаги корявых лебедей и складывать оригами. Даже не ворчал и не зудел, как многие, уставшие под конец лагерной смены. И он катастрофически не высыпался. Вообще никогда. Спал где и когда придётся. На обеде за столом, упав в руки, на собраниях на задних рядах, прикрывшись козырьком кепки, чтобы не выглядеть слишком наглым, на шезлонге, пока дети играли в пляжный волейбол. Иногда детям удавалось его разбудить, чтобы погонять мяч или фрисби, и Сынмин с улыбкой наблюдал за тем, как Чанбин превращается в такого же четырнадцатилетку, как и весь их отряд. И это было здорово, потому что Сынмин тоже так хотел, но чувствовал себя слишком взрослым и чересчур ответственным. Чанбину было можно, потому что он был всего лишь волонтёром, а не тем, кто работает здесь на постоянной основе. Сынмину всегда нужно быть начеку, мало ли что. Он был самым замечательным. Чанбин на второй день запомнил, что Сынмин не пьёт кофе, поэтому ежедневно таскал ему зелёный чай со льдом, молча выпрашивая ещё полчаса на поспать, прежде чем взяться за подготовку к мероприятиям. На носу были выпускные для первой смены, и Чанбин по утрам был похож на жухлый овощ больше, чем на человека, так что Сынмин его не трогал. Зато после обеда и ближе к вечеру энергия у него словно бралась из ниоткуда, и он уже делал многие дела вместо Сынмина. — Давай сбежим отсюда? — Сынмин в состоянии полуварёной на пару булки не понял, коснулись ли его губы его уха, но мурашки по спине прочувствовал хорошо. — Заманчиво, но нельзя, — сонно произнёс он и потёр глаз, чтобы немного прийти в себя. Собрание по поводу выпускных уж точно одно из самых важных, так что если он всё пропустит мимо ушей, то никто уже ничего не узнает. — Зануда, — проворчал Чанбин, прыснув, и пнул впереди сидящего. — Эй, Тонхёк, запиши лекцию для нас, нужно уйти срочно, в администрацию зовут. Тот кивнул, и Сынмина дёрнули за руку на выход из актового зала, а потом и на улицу. Чанбин юркнул за угол, продолжая сжимать руку Сынмина в своей, и направился к воротам на пляж. На улице уже давным-давно стемнело. Они шли молча до самого берега, где было несколько скамеек. — Так вот где ты проводишь ночи, — наконец понял Сынмин, сев с краю, когда Чанбин улёгся на скамейку. — Тут надо не сидеть. Ляг на соседнюю. Сынмин послушался и лёг на соседнюю скамейку, смотря в чёрное небо. Мерный шум волн усыплял, а вечерний ветерок заставлял ёжиться. Но только Сынмин об этом подумал, как на торс легла тёплая толстовка розового цвета. И стоило ему только приподняться, чтобы посмотреть, Чанбин сел, укладывая его голову на свои колени. — Хорошо, правда? — спросил Чанбин, сжимая замок из его рук поверх своей толстовки и смотря в небо. Сынмин смотрел на него снизу вверх, отмечая шрам на подбородке, и думал о том, что это лето должно быть вечным, если рядом будет Чанбин. Потому что он был восхитительным. Он был лучше шума прибоя и маленьких неярких звёзд на небе. Лучше холодного зелёного чая и растаявшего шоколада. Лучше детских мероприятий и скучных совещаний. Он был лучше всего, что окружало Сынмина. И Сынмин знал, что он такой только рядом с ним. — Поцелуешь меня? — тихо спросил Сынмин, касаясь ладонью его щеки, чтобы отвлечь от разглядывания неба. Он и так знал ответ на вопрос, но Чанбин же в курсе его занудности, так что… — А ты останешься здесь со мной на всю ночь смотреть на звёзды? И Чанбин тоже знал ответ на вопрос, зная, что дело вовсе не в звёздах. Просто он был волшебным.

Fin.