я не жил в мире

будут вместе.

Фиолетовые бутоны раскрываются на бледной коже. Наливаясь синим, они цветут по всему телу, а кончики пальцев оглаживают их любовно, ведя по размытому контуру. Они напоминают ему цветы, что в лёгких сейчас чахнут, больно органы сжимая. Потому что такие же красивые. Контрастные. И, наверное, любимые. Ведь их подарил ему Хисока. И даже если слёзы льются градом, а чёрные лепестки грудную клетку разрывают, кровью заставляя захлебываться — он все равно будет считать это красивым. Думать, что готов вынести что угодно, только бы краска с тела не сошла. Только бы цветы на нём не завяли. Ведь это единственное, что есть от него у Гона. А то, что красота сопровождается болью, а любовь – невзаимностью, он смирился уже давно. Осознал, что за все хорошее и светлое в его душе, приходится дорого платить, а на бесконечные страдания осуждён только он один. Наверное, это заслуженно. Значит, так и должно быть. Он тянется за пластырями в кармане штанов. Заклеивает синяки и наконец поднимается на ноги. Смотрит на себя в зеркало и пытается выглядеть нормально. Обычно. Мито-сан не должна знать о его болезни, которую с каждым днем всё тяжелее скрыть. Как и не должна испытывать ту душевную боль, что когда-то невольно возложил на свои хрупкие плечи Гон. Потому что нельзя, нельзя так просто обрекать любимого человека на такие мучения. Зато Хисока смог. Потому что не любит его вовсе. Фрикс ухмыляется и, кажется, не замечает крупные хрусталики слёз. Он снова думает о нём. О его кулаках на своей коже, о тёплом дыхании шею опаляющем и о взгляде жёлтых глаз, в самую душу смотрящих. И отчего-то внизу живота так сладко тянет, а щеки краснеют предательски. Рука непроизвольно тянется вниз. Несколько движений и вязкая жидкость растекается на руке. Осознание происходящего молнией бьёт в голову. Реки слез текут по щекам, а губы в кривой и надломленной улыбке расплываются. Какое ничтожество. Как жалок и уродлив он в любви своей нездоровой. Ненависть по венам растекается, а лепестки горло душат. Гон кожу на запястье раздирает, отвлекаясь. Очередной приступ кашля заглушая. Он уже не видит себя в зеркале: перед глазами целлофановая пелена слез. И как бы сильно он хотел придушить себя сейчас. Ведь он этого достоин. Он это заслужил. Ему, такому грязному и порочному в самый раз и синяки на теле, и боль, и кровь, и цветочная болезнь. В своём безобразии хочется умереть. Похоронить себя под тяжёлыми бетонными плитами и доступ к кислороду перекрыть, потому что только он виноват в своём несчастье. В своей любви. Гон хочет освободиться от всего и уйти далеко и безвозвратно. Но он не вольная птица, его крылья уже давно отрублены, а уродливые шрамы на спине, как последнее воспоминание о давно утерянном. И каждый раз они жгут адским пламенем, о своей покорности напоминая. Иногда Гон представляет как Хисока бьёт его сильнее, оставляя тяжелые не проходящие гематомы. Ведь он не может надеяться на большее. Не такой, как Гон. Нужно знать свое место, склонив голову и взгляда не поднимать в поисках сострадания и снисходительности. Потому что не заслужил, не заработал, вот и страдай игрушкой в чужих руках. И терпи. Спрячь себя и чувства свои, они за даром ему не нужны, как и не нужен ты сам. И хоть голову о кафель размозжи, он и бровью не поведёт. Кровью алой истекать оставит и сердце твоё разбитое доломает. Теперь надежда о взаимности кажется такой смешной, летучей, как какая-то нелепая детская сказка. А реальность, она другая. Жестокая, надменная, циничная. Она плевала на всё, выбрасывая на суровые штыки жизни, что пронзают тело насквозь. И как ни кричи, не сопротивляйся – никто не услышит. И голос твой будет нагло задушен во мраке, среди вороха прочих неуслышанных и забитых. Но Гон, как бы не хотел, ничего не мог сделать, потому что у него к Хисоке сильно и безнадёжно. Настолько, что прутья-ребра вновь прогибаются, нечто клокочущее из себя силой выбивая. Чёрные лепестки валяться наружу, а Фриксу отчаянно хочется проблеваться. Что-то застревает комом в горле, прилипнув к стенкам, кровью и слюной смазанное. Чёрный бутон на руках раскрывается, алой кровью запачканный. Он цветёт мгновение, перед тем как начнёт увядать, крошкой на руках осыпаясь.

***

Темно-синие, фиолетовые синяки, слегка красные кровоподтеки или уже заживающие, жёлтого цвета ссадины покрывают руки, ребра, живот и ноги. Но мучителям не жаль измученного тела. Они обувь об него свою вытирают, ухмыляясь мерзко. И противный гогот разносится по спортивной раздевалке, отскакивая от стен и на коже оседая липко. Возле окна, чуть дальше ото всех стоит тот, чье имя Гон не произносит вслух, ибо сердце слабое не выдержит и на осколки разобьётся, рухнув на холодный пол. И уже некому будет собрать и склеить эти кусочки. По ним только пройдутся грязной подошвой кед, сочувствия не испытывая. Вины, как таковой, не ощущая.

И почему же любить так больно? Так невыносимо и горько?

Безропотно храня любовь в сердце своём — вместе с черными цветами невзаимности — Гон чувствует, как умирает. Разлагается на полу под взглядом желтых глаз, что сейчас скорее напоминают острые глыбы льда. Фрикс больно режется о них, но даже не плачет, не стенает, не зовёт на помощь. Задыхается только, давясь лепестками и глаза прикрывает устало. Когда подонкам надоедает сломанная кукла, они уходят, оставив Гона во мраке зыбучего омута, что тяжелым непроходящим туманом вокруг него смыкается. И только один единственный луч света смог найти брешь, чтобы пробраться внутрь и сказать: — Приходи сюда после уроков, я буду тебя ждать.

***

Хисока словно дождь, что льётся за окном косыми каплями. В нём вымокнуть не страшно, даже приятно, подставив лицо под холодные безболезненные лезвия, что кожу секут беспорядочно, но кровавых порезов не оставляют. Капли стекают вниз по скулам, собираются на подбородке, а затем, срываясь, падают наземь. И Гону совершенно не жаль мокрых вещей, тряпками свисающих с тела, как и не жаль души своей изодранной. Он тихой тенью идёт в раздевалку, а тело против воли наполняется трепетом и... цветами. Он стоит на своём излюбленном месте – возле окна. Непоколебимый и прекрасный. Совершенный в своей красоте, в своём контрасте чёрной рубашки и жёлтых глаз. Как хищный зверь, он подкрадывается к Гону, скалится и нависает огромной скалой, вжимая того в железные шкафчики. Тёмную тень отбрасывает на свою жертву, а затем наклоняется и целует грубо, разрешения не спрашивая. Сдавливает челюсть, открывая рот, и проникает языком сплетаясь с чужим. Скользит по нёбу, облизывает безвкусные губы Фрикса и отстраняется. — А целовать парня прикольно... Я ведь тебе нравлюсь, так? Я давно это заметил. Тогда... может отсосёшь у меня, — ухмыляется, и что-то неуместно весёлое слышится в его тягучем, как жвачка голосе. — Заодно и проверим, насколько сильны твои чувства ко мне. Гон ушам своим не верит и не чувствует тела, что кажется больше не принадлежит ему, потому что он, против воли спускается на колени, спиной холодное железо чувствуя и взгляд пряча. В горле ком, а температура воздуха как будто резко упала. До него долетает смешок того, что сверху коршуном нависает и смотрит с интересом. И кажется мир в этот момент перестает существовать. Отросшая чёлка прячет глаза, с которых вот-вот сорвутся слезы, а дрожащие руки тянутся к чёрным джинсам, расстегивая их, оттягивая резинку нижнего белья и... — Фу, блять! — его отталкивают, а Гон больно ударяется спиной и не понимает, что он сделал не так. — Ты реально педик! Уёбище.— плевок прилетает в лицо. Слова кислотой выжигаются в сознании. Непонимание отравляет, жёстким плющом сжимает горло. — Умойся, тупая тварь, — Хисока проводит рукой, растерая плевок. В бледную кожу его втирает, со слезами Гона смешивая. — Я ненавижу, таких как ты! Ебаная шлюха. Что, члена соснуть захотелось? — будто множество острых осколков впиваются в плоть. Гон прямо здесь и сейчас готов трупной пылью рассыпаться, чтобы душу его омертвелую больше не трогали, не вскрывали, внутрь неё не смотрели. И с чего он решил, что ему ответят взаимностью? Как глупо и наивно, и... кажется, больше не красиво. Хисока бьёт по самым лёгким, хрипами из горла наслаждается и замечает, как на пол валятся чёрные лепестки неизвестного цветка. — Пожалуйста... Не надо! Х-хи..сока. Я л–люблю тебя, — всхлип застревает в горле, а вместо него наружу выходит целый бутон. — Задохнись своей любовью! — горсть уже умирающих цветов попала обратно в рот Гону. — Глотай.

***

Я не жил в мире, в котором тебя нет. Когда я родился на свет, ты уже где-то был, жаль, не рядом, не со мной. Оттого я плакал много и грустил. Потом, мы встретились, словно предназначенные друг другу судьбой, но ты от неё отказался. Отказался от меня, от моей любви к тебе. Тогда я задохнусь ей, проглочу и больше никогда тебя не увижу. Ведь меня больше нет. И лишь жухлые лепестки чёрного цвета будут последним напоминанием о том, чему никогда не суждено было сбыться.

Дым в помещении спутывает мысли, а очередная доза по венам льётся, к мозгу подступая. А Хисока не перестаёт повторять слова, уже давно выученной наизусть записки. Это было последнее, что он оставил после себя, перед тем, как смерть забрала его в своих костлявых руках. Он умер от болезни, от любви, от невзаимности. "Словно предназначенные друг друг судьбой" слова горят алыми буквами. Хисока ухмыляется и тянется за порошком, увеличивая дозу. Веки прекрываются, а перед глазами всплывает образ, что до безумия похож на того, кого уже никогда не будет рядом. Теперь Хисока понял, что и он не живёт в мире, в котором Гона нет.