Не согреши

Ноги сами привели Келвина к его дому. Краснокирпичный, ограждённый низким кованым забором, он выделялся среди однотипных светлых домиков соседей. Пять ступенек — дверь — закрыта — ключ под ковриком — в замок, повернуть — на себя — перешагнуть порог — захлопнуть дверь — вздохнуть с облегчением. Дом. Келвин поплёлся в спальню, задёрнул пыльные бордовые шторы и рухнул на кровать. Спать.

***

Он сидел, скрючившись, в каком-то тёмном подвале, вцепившись в колени, покачиваясь, осознавая. Молоток лежал рядом — испачканный в густой крови, с прилипшими светлыми волосами и белёсыми кусочками мозга. Кровь брызгала и на Келвина, руки, лицо — в пятнах, на полу лужица. Келвин не хотел смотреть, но подними голову ты жалкий кусок дерьма тебе отвечать неведомая сила заставила его взглянуть на ты урод моральный ты нас погубил ты закрыл нам вход в царствие небесное то, что он сотворил с девушкой, которая просто проходила мимо, а он ты же клялся клялся вести себя благополучно чтобы мы получили желаемое пригласил её, заманил в старый дом, накинулся, изнасиловал и — господи — что на тебя нашло ёб твою мать забил молотком, забил до смерти, а сейчас она лежит — вместо лица развалины, вместо жизни гниль, вместо Нойвена Хед. Келвин застонал. Он знал, что за убийство отправится за решётку, но это ещё половина беды. Самое страшное — ему закрыт путь в Нойвен, а он так упорно старался сдерживать себя, думать о правильном, вести себя правильно, даже не общаться с людьми, чтобы не бороться с соблазном прикончить кого-то, чтобы точно не нарушить заповеди. Самое страшное — не тюрьма, он как-нибудь переживёт. Самое страшное — потом, после смерти, даже если не будет казни, а всё как-то само. Потому что потом он спустится на самый низ, откуда не выбраться — на двенадцатый уровень Хеда. Келвина передёрнуло. Он заставил себя отвлечься, выдернуться в реальность, чтобы приступить к уборке. Девушку не должны найти, он хотя бы должен попытаться. Он не помнил потом, как убирался, как закапывал несчастную, как брёл домой. Он в целом потом не вспоминал это событие, списав его на один из частых ночных кошмаров, не догадываясь, что вообще-то это было на самом деле.

***

Келвин проснулся от прикосновения к лицу холодных влажных пальцев. Они погладили его щёки, тронули губы, подбородок, потом прекратили, отодвинулись. Мутным взглядом Келвин обвёл комнату, заметил несколько размытых фигур, протёр глаза, вгляделся. Силуэты были дымчатые, серые, колебались. какого хуя происходит — Доброе утро, Келвин, — мягко сказал сидевший в кресле мужчина, которого Келвин не заметил. Он был высок, худощав, черноволос и зеленоглаз. Острые скулы, гладковыбитые щёки, тонкие губы, аккуратный чёрный костюм-тройка, начищенные чёрные оксфорды, дорогие часы с серебряным металлическим ремешком — Келвин сразу его возненавидел. — Вы кто? — буркнул он. — Что вы забыли в моём доме? Мужчина усмехнулся. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, положив руки на подлокотники, закинув ногу на ногу. — Дом, собственно, не такой уж и твой. Келвин побагровел от возмущения. — Выметайтесь, — сказал он. — Иначе я вызову полицию. Мужчина приподнял бровь. — В самом деле? И многих полицейских ты видел на улицах? Келвин промолчал. Он вспомнил: действительно, на улице никого. — Что это всё значит? Кто вы? — Прости, не представился. Меня зовут Гринзенд, — мужчина протянул ладонь, Келвин машинально её пожал, удивившись, насколько та холодная и твёрдая. — Допустим… Гринзенд. Что ты делаешь в моём доме? И что это за… — Келвин неопределённо махнул рукой в сторону дымчатых силуэтов. — Как я уже сказал, дом не совсем твой. А это… твои старые знакомые, — Гринзенд щёлкнул пальцами, и силуэты начали уплотняться. Широко раскрытыми глазами Келвин смотрел на преображение теней во что-то плотное, осязаемое, в людей, в девушек из его ночных кошмаров. Они смотрели на него, а он на них. Вот одна с разбитым черепом, слипшимися от крови светлыми волосами. Вот рыжая с небольшими овальными кровоподтёками на шее — в том сне Келвин её душил. Вот ещё одна блондинка — с колото-резаной раной на шее, голубая рубашка залита кровью. Их десятка два тут: стоят, смотрят, молчат. Келвин повернулся к Гринзенду. Тот спокойно курил. — Что… что происходит? Как ты вытащил их из моих снов? Гринзенд рассмеялся. — То были не сны вовсе. Впрочем, ты сам знаешь. а я говорил Келвин отмахнулся от мыслей. Он молчал. Девушки молчали тоже. — Видишь ли, Келвин, ты натворил дел. Некоторые из этих барышень отправились в Нойвен твоими стараниям. Кто-то страдал жестоко, кому-то повезло, если можно так выразиться. Некоторые стали Тёмными Невестами, ты слышал о таких? Келвин кивнул. Впервые за долгое время он захотел надраться. — Некоторые Тёмные Невесты выбрали правый путь, воссоединились со второй половиной души и захотели убить только тебя, да не успели, ты их обставил. А некоторые отказались от светлой части себя и сейчас бродят по Сине, убивая всех подряд, в том числе других девушек, увеличивая число себе подобных. Ты представляешь, сколько их? Келвин кивнул. — Тут просто их проекции, копии. Но тебе и этого хватит. — А что значит «я их обставил»? — слабым голосом спросил Келвин. — Ну, ты умер раньше, чем тебя успели вычислить и убить, — будничным тоном ответил Гринзенд и затушил окурок о подлокотник кресла. — Поздравляю. — Я не умер, — возразил Келвин и ущипнул себя. Было вполне неприятно. — Чувствуешь боль? Это замечательно. Теперь это твоя единственная реальность. Хирург всё-таки ошибся тогда, случайно отправил тебя на тот свет, ему ничего не было, а вот тебе — вполне. — Но я всё-таки победил, — упрямо сказал Келвин. — Я оказался там, где хотел, о чём просил Веярда. Вот он — мой город в Нойвене, он только мой и больше никого. — Не думаю, — Гринзенд курил вторую сигарету. Келвин ненавидел табачный дым и сдерживался, чтобы не ударить наглеца. — Вот эти барышни тоже так не думают. Поглядим, что будет после заката. — Я… я в Хеде, а ты один из них, один из демонов? — севшим голосом спросил Келвин. Гринзенд довольно кивнул. — Но то были кошмары, то не я, этого не было, я не убивал их! Это просто сны были, я не осознавал, что творю, это не я! — Да собственно, нам без разницы, ты осознавал или нет. Убийства от этого не становятся менее жестокими, особенно твои. — Гринзенд затушил вторую сигарету и встал. — Тебе приговор — десять веков на двенадцатом уровне Хеда… У Келвина звенело в ушах так сильно, что он не слышал, какие статьи Книги Грастраха перечисляет демон, о каких наказаниях говорит. Двенадцатый уровень Хеда был самым кошмарным, самым невыносимым, и Келвин даже не хотел представлять, что его ждёт. — … и так по кругу. Ты меня не слушал? И замечательно. Значит, без спойлеров. До свидания, Келвин. Добро пожаловать домой. Демон вышел из квартиры, оставив после себя два окурка, пепел и два чёрных кругляшка на оливковой обивке подлокотников кресла. Келвин рухнул на кровать, обессилевший. Девушки молча двинулись к нему, обступили, стащили на пол, начали грызть, царапать, кусать, душить и колотить — и Келвин орал, изнывая от боли, от ужаса, от отвращения, не в силах забыться и не в силах даже умереть, чтобы закончить муки.

***

«И так длилось всю ночь до рассвета, а на рассвете затянулись раны Келвина, жертвы отошли от него, он встал и отправился гулять по родному когда-то, а теперь ненавистному тихому городу, не желая этого, но словно неведомой силой влекомый. И на каждом углу поджидала его тень из прошлого, смотревшая с укором и болью, и Келвин мучился, он не мог побыть один, не мог отвлечься, не мог выбраться из города, хотя пытался — но ноги упорно возвращали его к больнице. И вечером он приходил домой, и они встречали его, и набрасывались, и терзали. И длилось так веками и длиться будет ещё вечности».

— Из Книги Грастраха, глава «Келвин Дорном»