Сидя на той крыше...

Мондштат с высоты крыши собора Барбатоса, кажется головокружительно прекрасным. Облака скрыли от мира луну, но свет повсеместных фонарей и ярко горящие огни зажжённых окон тех, кто не спит в этот поздний час, не дают зданиям и дорогам затеряться в темноте. Сигаретного дыма неестественно много, он разъедает воздух и глаза, и Кэйа, наверное, мазохист в какой-то мере, потому что он застаивается в легких и хочется кашлять, пока весь не выйдет, но Олберич старается дышать ровно — и у него получается — потому что дым этот принадлежит Дилюку. Потому что в последнее время они и так сильно отдалились, и темноволосый научился ловить то малое, что ему дают: встречи раз в неделю на крыше, когда Рагнвиндр как сумасшедший смолит одну сигарету за другой, а потом смотрит на него расширенными зрачками (привычно красный превращается в темно-алый и затапливает радужку, как чертово кровавое море затапливает какие-то одинокие берега, и Кэйа тонет в нем) и заплетающимся языком рассказывает об очередной своей пассии, которая ушла к другому. В эти моменты друг такой открытый, весь как на ладони, он выглядит очень больным и обреченным, шепотом, как огромную тайну, шепча Кэйе на ухо, что безумно мечтает о любви. Чтоб дарить друг другу звезды и мечтать о вечности вместе. Мужчина едва удерживает слова, что так и крутятся на языке «Хочешь, я подарю тебе целую вселенную и сделаю самым счастливым?». Парень отлично знает, что Дилюк не хочет, потому что не любит. А вот Кэйа, да. Любит. Любит. Любит. До потери сознания, до цифры восемь в падении. Очень тихо и незаметно, но не менее сильно от этого. Он не помнит, когда оно появилось — то самое чувство чего-то светлого и теплого, которое совсем не сжигает, как ненависть, но греет тебя. Оно плескалось внутри тела, как раскаленный солнечный свет, стоило только Дилюку положить руку на плечо друга, потрепать его по волосам или задержать взгляд на несколько секунд дольше. Темноволосый часто вспоминает ту зиму, когда мужчина каждый день звал его к себе на винокурню, зная, что друг очень любит выпивку. Кэйа тогда несколько дней, если ни недель жил у него в гостях. В те дни между ними вспыхнуло что-то хрупкое, готовое рассыпаться в любой момент не как бокал, который оставит после себя осколки, а песок, что никто даже не заметит на полу. -Холодно. Сделай что нибудь с этим. - словно ребенок, Дилюк жалобно смотрит на мужчину. -Мне принести ещё одно одеяло? Или что? -Погрей меня сам.- смущённо смотрит из под век. Сердце пропускает удар. Мужчина сглотнул, приподнял на мягкое покрывало, умостился близко-близко к другу, так что их бока соприкасались и обнял. Дилюк на одну минуту притих, его глаза бегали по ночному небу, словно бы парень размышлял над чем-то, но потом он тихо выдохнул и положил голову на плечо Кэйи, и это было так правильно, будто бы они созданы друг для друга. — Это ведь нормально, да? — Красноволосый выдохнул горячий воздух на шею Альбериха, от чего тот вздрогнул от мурашек, пробегающих по коже. — Конечно. Абсолютно нормально, — успокоил его мужчина. Нет. Это ненормально… Кэйе кажется, он любил своего друга всегда. И когда он понял это, разумеется в голове встревал вопрос «неужели я гей?», но потом он просто принял это как данность. Это стало его личной тайной, зависимостью, тем, ради чего он жил, а Дилюк — его солнцем, каким бы чёрствым и бесчувственным он не казался, Кэйа знал, что внутри ещё горит тот огонек тепла, который согревал его каждую зиму лучше чем чай, чем кофе или зажженый камин. Только он. Друг пахнет сладко-горьким запахом сигарет, каким то дорогим одеколоном, и апельсинами, и этого слишком много, Дилюка слишком много, и руки Кэйи смыкаются на талии мужчины, прижимая его ближе к себе и заставляя уткнуться холодным носом в ключицу. Рагнвиндр все так же правильно чувствуется в его руках, словно бы для них, словно бы они снова дети и обнимаются на том цветочном поле летом, и сладко-сладко щемит сердце от этого. — Ты тоже чувствуешь это? Красноволосого не слышно, но Кэйа практически кожей ощущает, что тот говорит. — Тепло, — блаженно тянет Дилюк. — Словно лето вновь наступило. Олберич смеется, потому что он чувствует тоже самое. Его личное солнце прикасается к нему, обволакивает своими лучиками, и они проникают внутрь, прямо к самому сердцу взбираются по венам, и в нем расцветают розами без шипов. -Да…- невнятно бормочет Кэйа, ему совершенно не хочется выпускать Дилюка из объятий. На горизонте появляются первые лучи рассветного солнца. Небо покрывается розово-фиолетовой дымкой. Воздух все также прохладен, но когда делишься этой прохладой с другим, становится намного теплее. Ведь так? Да. Они оба так считали. Крепко прижавшись, они сидели на холодной крыше, делясь друг с другом теплом своих тел. Их переплетённые пальцы пытались согреть озябшие руки. А горячее дыхание Дилюка на шее друга, дарило ему жар теплых ветров Ли Юэ. Сейчас ночь закончится и они снова разойдутся по делам. И даже если они встретятся днём, то больше чем приветственного кивка они друг другу не подарят, но когда спустятся сумерки… …Они вновь будут сидеть на той самой крыше, под потрепанным одеялом притащенном Кэйей и греть друг друга. Им обоим нужен этот момент. Как воздух, как вода. Ведь они любят. И больше им ничего в этой жизни не нужно.